Чтение онлайн

Палата изменилась. Серые, оштукатуренные стены, белый потолок с лепниной, светло-желтый паркет, железные, пружинные, крашенные белой краской кровати. Серо-синие солдатские грубые одеяла с двумя белыми полосами у края «к ногам». Не хватало только абажура на лампочку.

Парни вспотели и раскраснелись от работы. Засученные рукава, взъерошенные волосы. Результат им определенно понравился. Дополнительно они решили отмыть двери и коридор. Палата стала напоминать расположение роты или морской кубрик. Кровати стояли ровно, постели заправлены, одеяла отглажены по-военному. Даже Серый, который по ночам всегда курил в окно и больше всех ругал старшину, теперь орал на всех, чтоб вытирали ноги. Больше напоминать про уборку не приходилось.

С этого дня палата мальчиков получала только «отлично» за порядок, от дежурства никто не отлынивал. Все вытирали ноги. Даже вырезали абажур из ватмана.

Сергей Николаич пришел через пятнадцать минут, в палате не было никого. Ведра и тряпки стояли в коридоре. Мальчишки все вместе убирали прилегающую к корпусу территорию.

Даньку отправили в лагерь на две смены сразу. Первая смена подходила к концу. Те, кто оставался на пересменку в лагере, сдружились по-особому. И хотя они были из разных отрядов и разного возраста, но уже не стеснялись и приветствовали друг друга не только салютом, когда менялись на посту, у флагштока, а и в столовой, и на футбольном поле. Данька немного скучал по дому, в лагере он все уже переделал и переиграл во все игры, и в бильярд – и в настольный, и в такой, настоящий, с костяными шарами. Был еще стол для настольного тенниса и пара лысых ракеток, но его все время занимали старшие ребята, качаться же весь день на качелях с малышней было как-то не комильфо, как-никак почти тринадцать лет, двенадцать лет и восемь месяцев.

Вожатая Люда занималась больше с девочками, или скорее девочки активно занимали все ее внимание так, что с ней тоже было неинтересно. Один раз только удалось сыграть в смешную игру «любишь – не любишь», или, как еще говорят, «съедобное-несъедобное», но и это быстро надоело.

Данька скучал по дому, по друзьям во дворе, хотя понимал, что и их тоже отправили из города, кого в деревню, кого на юг.

И в жизни всегда так бывает, если грядет что-то важное, всегда наступает затишье, вакуум пространства, чувств, желаний, непонятное томление в душе, скука не скука; но даже природа, и деревья в лесу, и небо становятся какие-то другие, каких до того никогда не было или просто раньше не замечалось. А тут даже лужи на асфальте лагерных дорожек зеркалили солнце и облака. И ветер, и даже дождь по утрам – все было каким-то необычным и манило уйти куда-то в лес, в глубину, в чащу, где гомон птиц и переливы солнца на мокрых листьях. И так идешь один, и дышится так легко, и полной грудью, но все равно надышаться не можешь никак, и вроде не думаешь ни о чем или наоборот, хочешь подумать, а ничего в голову не приходит, и как-то беспокойно так иногда, вечерами.

Пацаны ржали между собой, собираясь на танцы, дурачились, кто воротник рубашки поставит, кто рукава закатает по локоть или волосы взъерошит. Но Даньке до них не было никакого дела, и на танцы он не ходил. Дураки конченые, в общем.

Как хорошо сидеть вечером после дождя в пустой палате, когда все уйдут на танцплощадку. В открытое окно дует свежий прохладный подмосковный ветерок, щелкают соловьи, и музыка из эстрадных усилителей совсем не раздражает, хоть там только на английском языке или про любовь. «Смоки» поют «Водки-най-ду». Все мальчики второго отряда очень любили эту песню, всегда дружно выходили приглашать девочек под нее.

– Дэн, ты чего сегодня опять здесь сидишь? – спросил его Пашка. – Пошли на танцы?

– Да не, – это вечное «да не», пойди его разбери. То ли «да», то есть «хочу куда-нибудь уже пойти», то ли «нет», то есть «чёт неохота».

– Ну и сиди, может, яйца высидишь, – подколол его Пашка и с другими ребятами вышел из палаты.

«Пашка, он чувак нормальный, только ехидный, бывает», – думал Дэн. А так они с ним стали лучшие друзья. Когда в столовой вместе дежурили, он никогда не отлынивал.

А еще была Ларка, долговязая девчонка, худющая, как палка, она тоже «свой парень», прически не начесывала никогда, всю дорогу в шортах и кедах, только рубашку на животе завязывала узлом, так, чтобы пупок видно было, как у кубинских танцовщиц по телеку. Волосы – две дохлые косички, два крысиных хвостика. Бантики заплести не во что. Пуговицы на рубашке она принципиально не застегивала, и ей было уже четырнадцать лет. Данька с Ларкой подружился на «Зарнице», когда его «убили», сорвав с плеч оба погона, а у нее шнурок на кеде порвался, он ей тогда свой отдал. Потом они вместе отстирывали свои кеды от лесной глины и сушили на солнышке.

Ларка тоже осталась в лагере на пересменку, только она в первом отряде была. Друзья часто пересекались на уборке территории лагеря. Если бы Пашки и Ларки не было, он бы, наверное, сильнее скучал по родителям. А так… Пашка и Ларка были ребята с юмором. А Ларка даже курить пыталась за сценой танцплощадки.

Ощущение запустения пересменки длилось всего-то три дня. И вот в первый понедельник июля, ярким солнечным утром, снова открылись ворота лагеря и на территорию мягко вкатился красно-белый венгерский «икарус». Дверь по-импортному отъехала в сторону, и на дорожку стали выходить новенькие. Данька в это время шел из столовой в корпус после завтрака. Он увидел автобус издалека, на лобовом стекле стояла табличка со знаком «Осторожно, дети», надпись крупными буквами: п/л «Рассвет», 2-ой отряд. «НИИ… что-то там точприбормаш».

Водитель выгружал чемоданы и сумки пассажиров и пассажирок, новенькие ребята спускались по ступенькам, уставшие от долгой дороги. Данька остановился посмотреть на новеньких, что за народ, как вдруг, как в замедленной съемке на ступени вышла девочка. Скорее всего, ей также было двенадцать лет. Это была «Просто Красивая Девочка», которую он не знал, как зовут, но, видимо, именно это явление природы готовила ему Многообещающая Пустота.

А пока «Просто Красивая Девочка» встала ногами на твердую землю, раскинула руки в стороны, расправив спину, плечи и грудь, и произнесла:

– Ух ты, девочки, кра-со-та-а-а! – и пошла за своим чемоданом, а подружки ее о чем-то весело засмеялись.

Как обычно, весело смеются подружки, то ли от нечего делать, то ли действительно весело и жизнь хороша. Данька впервые обратил внимание на одну особенность женской фигуры. Зачем они носят эти, как их… они что, туда мячики подкладывают? Грудь новенькой представляла собой два маленького размера апельсина, которые могли бы легко поместиться в ладони. Но этот факт впервые был отмечен сознанием Даньки именно в таком ракурсе. Грудь у взрослой женщины была естественна, как у вожатой Лиды, например, и это никогда не смущало его мыслей. И хотя новенькой давно уже след простыл, он совершенно четко держал ее образ перед глазами, пребывая в совершеннейшем оцепенении. Из этого состояния глубокой задумчивости его вывел Пашка, хлопнув по плечу:

– Закрой рот, ворона, кишки простудишь!

Данька вздрогнул.

– Ты чё? – удивился Пашка.

– Я? Я ничё, – равнодушно пожал плечами Данька. Он всегда был серьезен. Мысль о новенькой незнакомке его отпустила, но предательски спряталась и притаилась где-то в глубине мозга. Данька напустил на себя безразличный вид, чтобы Пашка, этот болтун, не начал над ним издеваться в своей манере.

Пашка ненавидел девчонок и всегда при случае старался подколоть Ларку, обзывая ее дылдой, оглоблей или за глаза «доска, два соска». Прямо он ей это говорил иногда и с безопасного расстояния, так как можно было огрести по чайнику. Ларка злилась и почти всегда гонялась за Пашкой, чтобы дать ему пендель. Но он бегал быстрее и как-то юрко уворачивался. Так что за первую смену счет между ними был четыре – два в пользу Пашки. Поэтому Данька сомневался, стоит ли рассказывать Пашке про свое впечатление от новенькой «Просто Красивой Девочки». И они пошли вдвоем в корпус. В палате ребята перекинулись в карты в дурака. Начали сдавать третий кон, как вдруг мимо палаты пробежала Светка Примогенова и крикнула в дверь:

– В двенадцать ноль-ноль построение отряда на перекличку!

Данька снова вздрогнул, это означало, что он уже совсем скоро узнает, как зовут новенькую. Пашка это заметил:

– Ты чё?

– Фу, дура, Пургенова, – огрызнулся Данька.

– Давай, сдавай, лапоть, – расхохотался Пашка.

В двенадцать ноль-ноль, перед обедом, вожатая Люда построила своих пионеров и, дав команду «Равняйсь! Смирно!» и отсалютовав, начала перекличку второго отряда. Данька был высок для двенадцати с половиной лет и стоял в строю впереди, по росту. Он был выше новенькой. Очередь дошла до него: