Чтение онлайн

За его спиной переминались «заречные», ребята из нищей желтушно-трахомной деревеньки с другого берега Кокшаги. В школе они держались особняком, отличались агрессивностью, какой-то особой бледностью лиц и краснотой век. Казалось, так должны выглядеть уэллсовские морлоки. Зюзи в этот раз не было.

Проскочить незаметно не удалось. Сзади подставили подножку, Курбаши, ухмыляясь, толкнул меня в грудь и, выронив портфель, я брякнулся на спину.

Образовалась куча-мала. Я барахтался внизу, зажмурившись, чья-то пуговица раздирала рот, кто-то пинал валенком по ногам. Обида, отчаяние и ярость взорвались во мне неожиданно. Вдруг исчез, ставший уже привычным, парализующий волю страх, куда-то испарилась боль, и я словно взбесился, неожиданно испытав восторженное чувство освобождения от всех табу и запретов, налагаемых обществом. С трудом высвободив правую руку, нащупал в кармане нож и, не открывая глаз, ткнул им наугад, попав во что-то твёрдое. Раздался крик, клубок тел распался. Я поднялся, не выпуская финку из окостеневшей руки.

Рядом, схватившись за бедро, стоял Курбаши. Нож проткнул пальто и, видимо, по касательной порезал ногу. — У него «пика», — истошно заорал кто-то и круг зевак поредел. Тараща глаза и сделав зверское лицо, я сделал шаг вперед, и народ, включая прихрамывающего Курбаши, пырснул в разные стороны. Отбежав на безопасное расстояние, враги стали потрясать кулаками, размахивать портфелями и крыть меня изысканным матом. Искусство сквернословия было поставлено в школе на надлежащую высоту, но я только осваивал его азы, поэтому в ответ на неопределенные угрозы типа «ты не знаешь на кого тянешь, пидор гнойный», по-звериному выпятив челюсть, однообразно и неубедительно визжал: — Порежу всех, падлыыы! Раскаяния не чувствовал, радость первой в жизни победы пылала в груди, а неопределенные угрозы побежденных, ярили еще больше. Вот оно сладкое чувство справедливой мести. «Психованный», — кричали мне поверженные враги, и эта кличка утвердилась за мной на несколько ближайших лет.

Если «Смит энд Вессон» уравнял граждан Америки, то самодельный финский нож превратил забитого пацана в равноправного, и даже уважаемого в своем кругу члена общества.

Наконец меня оставили в покое, более того, я обзавелся поклонниками, и со временем Хезыч и Курбаши перешли в мою свиту. К сожалению, Хезыч утонул следующей весной, прыгая по бревнам во время ледохода Кокшаги. Порой для поддержания репутации «психа» я участвовал в школьных драках и, угрожая любимой финкой, восстанавливал справедливость у себя во дворе. Оставаясь трусом в душе, но сообразив, что побеждает смелость, научился впадать в показное бешенство и запугивать противника страшными словами, сопровождая их зверскими гримасами. Зюзя уважительно здоровался за руку. Однако трудным подростком меня назвать было еще нельзя — родителей слушался, учился неплохо, усиленно занимался спортом. В настоящего плохиша превратился в седьмом классе.

В тринадцать лет отец подарил часы, сказав при этом, что по древнееврейским законам я стал взрослым мужчиной и теперь несу ответственность за свои действия. Это событие я отметил, как положено, распив в сарае с Вицей-марийцем пару бутылок «Волжского плодово-ягодного», а затем, куражась на танцах в парке культуры, оскорбил кого-то из кодлы «вокзальных», после чего с ними началась очередная затяжная война.

Родители не теряли надежды вырастить из меня, если не нобелевского лауреата, то хотя бы интеллигентного и порядочного человека, школа, руководствуясь педагогическими изысканиями Н. Крупской и материалами партийных съездов, кроила дубинноголового патриота, а улица безжалостно била по ушам, назидательно повторяя простую житейскую истину: место слабого — у параши. Что могло вырасти на трёх ветрах и скудной почве, да еще в условиях резко континентального климата? Конечно, не стройный кипарис, украшающий дворцовые аллеи. Вот и появилось нечто, похожее на куст саксаула с хрупкими ветвями, но прочными, уходящими в глубину узловатыми корнями. Не очень красиво, зато вполне жизнеспособно, даже в обществе, где социализм утвержден «окончательно и бесповоротно».

Лет в четырнадцать я почти забросил учебники, коктейль из пассионарной славянской и авантюрной семитской крови, забурлил в полную силу, а тут еще и гормоны проснулись. Так что дальнейшие события развивались по сценарию, описанному в известной песне:

А дальше, как водится «пришли морозы, увяли розы» и появились «родительские слёзы». Так оно всё и было.

Года два назад (для такого Мафусаила, как я — это вчера), решился оперировать катаракту. Левый глаз починили без труда, а с правым всё пошло как-то не так. Заморозка быстро прошла, видимо сэкономили сволочи-социалы, я стонал и скрипел зубами, хирург матерился, сестричка просила потерпеть. После операции, доктор недовольным тоном спросил, не били ли меня когда-нибудь по голове. По его словам хрусталик в глазу болтался, как желток в яйце. Хотелось ответить поостроумнее, но соображалось плохо, и я буркнул: — Неоднократно. И по голове тоже.

И опять вспомнились последние школьные годы, вернее, обрывки этих лет.

В седьмом классе нас объединили с женской школой, но как это произошло, не помню. Память не удержала столь важного события. Конечно же, я страстно мечтал о женщинах, но о взрослых дамах с рельефными формами, хотя признаюсь, плохо представлял себе, что и как с ними нужно делать. Плюгавые чистенькие создания в белых фартучках, сидевшие за соседними партами и чинно гулявшие по коридору, не вызывали никаких эмоций, кроме презрения.

Вплоть до поступления в институт у меня не было ни одной приятельницы, ни одной подруги. Они были настолько неинтересны, что я даже не влюблялся в школе, если не считать Сильвану Помпанини и Джинну Лолобриджиду. Кроме того, в искривленном уличном мире, в котором я пребывал в свободное от учёбы и тренировок время, рассуждали на эту тему скупо и, как вы догадываетесь, однообразно. Общение с девушками расценивалось как недостойное для настоящего мужчины, а уж говорить о них что-нибудь хорошее считалось дурным тоном. Нормальные отношения с противоположным полом установились гораздо позже, когда я поступил в институт в Москве, но рассуждать на эту тему здесь не намерен. Не хочу выглядеть в глазах читателя самодовольным хрычем, терроризирующим соседей хвастливыми воспоминаниями. Терпеть не могу румяных старичков, из тех, что носят кальсоны до июня и, подмигивая склеротическим глазом, дребезжат, что в молодости были «ого-го», да и сейчас «хоть куда». Может быть во мне говорит зависть? Сомневаюсь, чтобы когда-нибудь был «о-го-го», а сейчас уж точно «ни гу-гу».

Дабы покончить с этой темой, безусловно интересной для читателя, забегу немного вперед и сообщу, что к таинствам любви приобщился в шестнадцать лет, вскоре после окончания девятого класса.

Мы всей семьей отдыхали в Евпатории, и «это» произошло в день, вернее, в ночь моего рождения, прямо на песчаном пляже, с помощью студентки из Харькова, годами семью старше. Я явился на свидание, влив в себя для храбрости бутылку портвейна и сто граммов водки, сжимая в кармане пачку так и не понадобившихся презервативов. Едва ли значительно обогащу русскую литературу, если подробно опишу это важное событие, а посему ограничусь констатацией факта — я стал взрослым мужчиной. Жаль, что поделиться этой радостью было не с кем — хулиганско пуританское окружение, как уже говорил, не приветствовало подобные разговоры. Конечно же, внутри я лопался от гордости и надеюсь, мужчины поймут меня.

Странствуя по коридорам памяти, любой человек время от времени натыкается на плотно закрытые двери. Для меня за такими дверями оказались несколько лет жизни — примерно с восьмого класса по первый курс института. Нет, конечно, помню отдельные яркие эпизоды, помню детально, в красках, звуках и запахах, но в целую, законченную картину эта мозаика не складывается. Эти годы оставили осадок вины и стыда и горькая память о них преследует меня словно фантомные боли. Какой эгоистичной и бессердечной скотиной я был в пятнадцать — семнадцать лет, едва не вогнав в гроб, не чаявших во мне души, родителей! Город был поделён на сферы влияния несколькими молодёжными бандами, причём границы владений временами менялись. Главари частенько исчезали, иных забирали в армию, другие, шли топтать зону.

Случались варианты похуже. Помню как Валета — главаря «заводских» вынесли с танцверанды парка культуры на руках, а поверх синей в белую полоску рубашки, отвратительно дымились серо-красные внутренности. Он хрипел и окровавленными руками хватал несущих его ребят. До сих пор не понимаю, с какой целью велись войны за территории, ведь рэкета тогда еще не знали, и строительством офисов никто не занимался. Похоже, нами правил некий древний инстинкт звериной стаи, помечающей зону обитания и охоты.