Чтение онлайн

Спуск не занял много времени, и скоро копыта взрыхлили прибрежный песок. Речная прохлада освежила кожу на скулах, иссохшую, как лист пергамента. Всадник со всхлипом втянул ноздрями воздух и впервые за четыре дня закрыл глаза.

Теперь путь лежал по узкой полоске земли, зажатой между кромкой воды и выбеленным береговым откосом. В тени обрыва было душно и тихо. Ни ветер, ни палящие лучи солнца, не достигали сюда. Тишину нарушали только еле слышный плеск воды, набегавшей на песок, да гудение пчел, которые вились вокруг кустов шиповника, ютившихся в расщелинах известняка.

Скоро дорогу преградила каменная глыба, когда-то сорвавшаяся с обрыва. Один конец её уходил в воду, а между другим концом и откосом оставался узкий проход, в который, едва не ободрав колени, и протиснулся всадник.

Здесь река делала поворот, и холмы отступали от берега. Узкая полоска земли раздавалась в широкую луговину, на которой паслось несколько оседланных коней. Ветер полоскал натянутый на жердях пестрый холщовый навес, в нескольких шагах от которого жарко полыхал костер. Воины, сидящие вокруг огня, при виде всадника вскочили на ноги. Один из них натянул тетиву лука, а другие, на ходу обнажая оружие, поспешили навстречу, криками приказывая незнакомцу остановиться и спешиться.

Всадник бросил поводья и, достав из-за пазухи деревянный, длиной чуть меньше локтя, футляр, обтянутый красной материей, высоко поднял его над головой. Ноги у гнедой лошади подогнулись, и она с хриплым ржанием повалилась набок, увлекая за собой седока, который, не сделав попытки освободить ноги из стремян, так и остался лежать, придавленный конским боком, откинув руку с зажатым в ней футляром.

Воин, подбежавший первым, склонился над упавшим. — Кто ты?

— Сердце мое — камень в ладони Будхи, — пальцы неизвестного разжались. — Я свое дело сделал. Сделай и ты.

— Какое дело?

— В сторону, молокосос, — подоспевший старшина оттолкнул воина и, подняв с земли футляр, заткнул его за пояс. Затем заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. Белая кобыла, пасшаяся на лугу, задрала голову, прислушиваясь, и спустя мгновение уже скакала во весь опор на зов хозяина. Старшина, не касаясь руками луки, взлетел в седло. Лошадь осела было под его тяжестью на задние ноги, но тут же выправилась, крутанувшись на месте, так что из-под копыт ударили фонтаны песка.

— Я — к Хадиру, — крикнул старшина. — Этого, — он указал рукоятью плети на лежащего, — везти за мной. Алай, отвечаешь головой.

Седоусый, наголо бритый, Алай молча кивнул и замер, скрестив руки на груди, ожидая, не будет ли еще каких приказаний, но старшина уже гнал свою кобылу вдоль берега, прямо по мелководью.

Проводив взглядом быстро удаляющееся начальство, Алай глубоко вздохнул и принялся распоряжаться. Сильные руки воинов приподняли конскую тушу, со всей возможной осторожностью освободили ноги лежащего из стремян, и, оттащив его в сторону, положили на песок. Незнакомец ни разу за это время не вскрикнул, не пошевелился и, вообще, не подавал никаких признаков жизни, лишь, когда Алай, склонившись к самому уху, сказал, что гнедую лошадь придется добить, губы его дрогнули. Второй раз они дрогнули, когда раздалось предсмертное ржание.

Не успел Алай перерезать лошади глотку, как двое воинов бегом принесли конскую попону, и принялись ладить из неё носилки. Один из них все время ворчал, то ли в шутку, то ли всерьез, что труд их напрасен, потому как седок тоже на последнем издыхании, и вот, воистину доброе дело — отправить его в царство духов вслед за его гнедой лошадью.

— Это ты Хадиру посоветуешь, — сказал Алай, вытирая об траву лезвие ножа. — Я думаю, он тебя щедро наградит за хороший совет. Что касается меня, то я очень надеюсь, что мы успеем довезти этого человека живым.

— Почему так, дядя Алай? — вежливо спросил молодой воин, с которым так грубо обошелся старшина.

— Потому, щенок, — мрачно ответил Алай.

Солнце клонилось уже к закату, и жгучий дневной зной нехотя уступал место вечерней духоте, когда через несколько часов бешеной скачки по наезженной дороге, тянувшейся по берегу реки, старшина сторожевой заставы проехал между двух выветренных скал, и увидел наконец дым, поднимавшийся к небу от бесчисленных костров.

Кажется, сама природа позаботилась о том, чтобы создать из обширного участка земли, по очертаниям напоминающий слабо натянутый лук, направленный на север, оазис, остров среди бескрайних степей. С трех сторон его ограничивал изгиб русла полноводного Каргодона, а с четвертой, южной, протянулся каменистый кряж, который, высоко выдаваясь над степью, служил защитой от горячих степных ветров. Отроги его густо заросли вековым лесом, который у кочевников считался священным. Множество родников пробивались сквозь камень, и хрустально-чистая их вода в изобилье стекала по склонам, увлажняя землю. Поэтому даже в самую жаркую пору здесь никогда не переводилась трава.

У степняков это место издревле называлось Сардисов луг. А иноземцы, по крайней мере, те из них, кто полагал, что у каждой страны должна быть столица, полагали возникшее здесь поселение главным городом страны Будж, именуя его, кто Сардискентом, кто — Сардискале, а чаще всего просто — Сардис.

Человек склонен во всем искать подобие. Столкнувшись с каким-то неизвестным ему дотоле явлением или предметом, он, первым делом, невольно приискивает ему аналог из числа того, с чем он хорошо знаком.

Иноземцы не без оснований называли Сардис городом. Сначала тут была летняя ставка буджских вождей, а мудрый Хачарой в свое время приказал вокруг этого места насыпать земляной вал, поставил гарнизон, и переселился сюда со всем своим родом.

За годы, прошедшие после гибели Хачароя, земляной вал украсился частоколом, тут и там, как грибы, повырастали глинобитные лачуги, выстроенные для себя пленными ремесленниками, некоторые из которых, разбогатев, сумели выкупить себя у хозяев и, в свою очередь, обзавелись рабами.

Дома этих удачливых людей, поставленные на месте прежних жалких жилищ, уже несли на себе некоторые черты роскоши, так же как и усадьбы торгового квартала, теснящегося ближе к реке, на берегу которой каждую весну и осень устраивалось шумное торжище. Раньше купцы оставались в Сардисе только на время ярмарок, но по мере того, как поселение росло и богатело, многие из них предпочли осесть тут на постоянное жительство. Одна за другой открывались лавки, строились амбары для товара и сараи для рабов, предназначенных на продажу.