Чтение онлайн

Екатерина попрощается с Сегюром без прежней теплоты. Она никогда не забудет

ему ни письма, отправленного Лафайету в середине августа (перехвачено и расшифровано

в ее «черном кабинете»), ни пожеланий счастливого царствования Павлу Петровичу,

переданных им от имени короля Франции на прощальной аудиенции у великого князя.

В июле 1791 года Екатерина напишет Гримму: «Есть человек, которому я не могу

простить его выходок: это Сегюр. Позор! Он лжив, как Иуда... С одними он сходил за

175 «M'emoires ou souvenirs et anecdotes par M. le comte de S'egur, Paris, 1826, v.3, p.507-508

176 «Большой страх» – под таким названием в истории французской революции остался период крушения

феодальных привилегий после взятия Бастилии.

демократа, с другими — за аристократа, а кончил тем, что одним из первых явился в

Ратушу принести эту пресловутую присягу... Когда он прибыл к нам, это был граф де

Сегюр, он олицетворял идеи двора Людовика XVI. Сейчас же Луи Сегюр поражен

национальным безумием».

Но вот парадокс: через двадцать лет, на склоне своих дней, Сегюр, вспоминая слова

императрицы, сказанные ему в день Чесменской годовщины, воскликнет: «Не должно ли

снисходительно смотреть на некоторые недостатки этой женщины, которую де Линь

называл Catherine le Grand177, когда она выказывала столько гордости, доброты,

великодушия?»

6

А впрочем, стоит ли удивляться?

Кто из современников не склонялся перед гением этой поразительной женщины,

охотно закрывая глаза на ее не менее поразительные слабости? К тому же порой — и не

так уж редко, эти слабости можно было употребить к несомненной общественной пользе.

Да вот, кстати, пример.

В те июньские дни в приемных многих влиятельных особ Петербурга можно было

видеть нескладную мосластую фигуру Гаврилы Романовича Державина, служившего

тогда тамбовским вице-губернатором. В столице он ожидал, пока Сенат разрешит его

тяжбу с генерал-губернатором Гудовичем.

В водоворот служебных неприятностей, длившихся уже около года, Гаврила

Романович был ввергнут своим характером — строптивым и прямолинейным. В наивном

стремлении поставить дела в губернии на твердую основу закона Державин смертельно

рассорился с сонмом чиновных мздоимцев и казнокрадов, расплодившихся при

попустительстве генерал-губернатора. Гудович, наущенный врагами Державина, пустил

на него подлую ябеду в Сенат, но рассмотрение ее не было конфирмовано императрицей

и дело оказалось под сукном.

Сам Гудович был не опасен — на нем лежала тень кратковременного (и оттого

еще более неуместного) фавора в царствование покойного Петра Федоровича, Екатерина

его не жаловала. Однако в дело вмешалась малороссийская партия — Безбородко и

Завадовский, с которым Гудович состоял в дальнем родстве через многочисленных

дочерей и племянниц графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Вторая жалоба,

сочиненная собственноручно Петром Васильевичем Завадовским, непревзойденным

мастером приказной казуистики, была закручена так, что сразу пошла гулять по кривым

177 Екатерин Великий (фр.).

коридорам Сената.

Заседатели сенатские, обнаруживая среди обвинений, предъявленных Державину,

свидетельства того, что он имеет дерзость «упослеживать ответами» замечания высшего

начальства, только языками цокали, ценя железную хватку графа Петра Васильевича.

Гаврила Романович, видя, что дело приобретает, так сказать, политический

оборот, смекнул, что недоброжелатели его оказались сильнее и коварнее, чем ему

первоначально показалось. Спасения следовало искать у персон могущественных. Однако

найти таких покровителей оказалось непросто. Рассчитывать на заступничество

Потемкина или Мамонова не приходилось. Светлейший, к которому был ход через

Василия Степановича Попова, не видел смысла по столь ничтожному поводу лишний раз

трогать Безбородко. Мамонов же, ни с какой стороны не был знаком Державину.

Словом, положение Гаврилы Романовича было незавидное.

Помог случай в лице Храповицкого, с которым Державин некогда начинал службу в

Сенате. На дуэли Храповицкого с Окуневым, случившейся в середине 70-х годов, Гаврила

Романович был секундантом и немало сделал, чтобы эта пустяшная, в сущности, ссора

закончилась миром.

Кабинет-секретарь, давний поклонник поэтического дара Державина, повел дело

умело и решительно. Удачен был сам день, который он избрал для доклада императрице:

23 июня, канун Чесменских торжеств.

В свое время Потемкин, наставляя английского посла Гарриса перед первой

беседой с императрицей, сказал ему: «Я могу дать вам только один совет — польстите ей.

Это единственное средство добиться у нее чего бы то ни было. И этим достигают всего».

Храповицкий мог и не знать этих слов Светлейшего, но характер Екатерины был

изучен им досконально.

Поднося прошение Державина на высочайшее имя, Александр Васильевич

позволил себе по памяти прочесть:

Еще же говорят не ложно,

Что будто завсегда возможно

Тебе и правду говорить.