Чтение онлайн

за границей его патриотизм возрождается. Похоже, однако, что было еще кое-что.

Возможно, аукнулась история с предисловием к рукописи Гельвеция, так возмутившим

Версаль.

Дидро принялся за дело основательно.

— Если Ваше величество позволит, — говорил он, устраиваясь октябрьским

вечером в кресле напротив императрицы, — я бы хотел сегодня помечтать вслух.

Предметы наших бесед были настолько серьезны, что, право, надо же когда-то и

пофантазировать.

— И о чем же вы собираетесь мечтать, господин философ?

— О Франции и России, — живо отвечал Дидро, — о союзе и согласии этих двух

великих держав.

— Вы решили заняться дипломатией? — подняла брови Екатерина.

— Что вы, Ваше величество, дипломат и философ — антиподы. Послы

направляются в чужие страны, чтобы лгать на пользу своему государству. Философ же

обязан всегда говорить правду.

— В таком случае не думаю, чтобы вы могли бы сказать что-то в оправдание

политики вашего кабинета по отношению к России, разве что это действительно будут

мечты наяву.

— Возможно, Ваше величество, — отвечал Дидро, — но это будут мечты человека

честного из принципа. Для того, чтобы быть патриотом и гражданином, необходимо быть

правдивым даже в мечтах.

На лице Екатерины появилась слабая улыбка, как бы приглашавшая Дидро

продолжать.

— Я не дипломат, — Дидро говорил все быстрее, что являлось верным признаком

овладевавшего им энтузиазма. — И поэтому я действительно ничего или почти ничего не

могу сказать в оправдание той политической системы, которой Франция придерживалась

совсем недавно. Однако герцог Шуазель скоро уже два года находится в изгнании, а

политика нынешнего министерства состоит в том, чтобы разрушить всю работу

предыдущего. Может быть, это делается бессознательно, но сути дела не меняет. Важно

другое. К удалению господина Шуазеля двор отнесся со своим обычным равнодушием. В

обществе же это событие вызвало совсем другие чувства, и эти чувства очень походят на

ожидание перемен.

— Говоря об обществе, вы имеете в виду ваших друзей философов?

— Есть вопросы, в которых мы все сходимся. Думаю, для Вас не секрет, что во

Франции не любят прусского короля; в этом и двор и философы придерживаются единого

мнения, только мотивы у нас разные. Философы ненавидят его потому что видят в нем

самолюбивого, беспринципного политика, для которого нет ничего святого, вечную угрозу

для Европы. Двор же ненавидит прусского короля за то, что он великий человек и за то,

что он может помешать нашей теперешней политике.

Горячность Дидро, казалось, начинала нравиться Екатерине.

— Вы, кажется, не любите этого государя? — спросила она тоном, в котором вовсе

не чувствовалось неудовольствия.

— Он великий человек, но плохой король и при том фальшивомонетчик.

— Но и ко мне попала часть его монет, — заметила императрица, улыбаясь.

— Что вы, ваше величество, — вскричал Дидро, — во Франции все ясно видят

разницу между Вами и прусским королем! В Париже нет ни одного честного,

просвещенного и доброго человека, который не обожал бы ваше величество. За вас все

академики, философы, писатели, и они этого не скрывают. Ваши добродетели, ваш гений,

ваши поступки и в войне и в мире прославляются на тысячу ладов, и двор, по-моему, не

особенно доволен, что у прусского короля появилась такая соперница.

— Вам не кажется, что вы противоречите сами себе, господин Дидро?

— Отнюдь, я же не говорю, что наш двор или какой-то другой способен простить

вам ваше величие. Однако то, что в Версале чувствуют в данную минуту все выгоды

хороших отношений с державой, теперь уже весьма могущественной и большими шагами

идущей к еще большему могуществу, — в этом я не сомневаюсь.

Эти слова Дидро сопроводил эффектным взмахом руки. Екатерина невольно

отпрянула назад, но увлекшийся философ не заметил этого.

— Франции нет никакого резона мешать вам занять место среди могущественных

государств Европы в то время, как два ваших соседа сделают все, чтобы Россия оставалась

государством второстепенным. Несмотря на Парижский трактат, наш естественный

противник — Австрия, а ваш — Пруссия. Именно поэтому Франция охотно вступит в

союз с вами. Мы все убеждены, что могущество России прочно и непоколебимо. Успехи

же Пруссии временные, кто знает, кто будет править этим экипажем, когда постаревший в

войнах кучер, держащий сейчас вожжи, свалится с облучка?

— Да, теперь я вижу, что в своем стремлении говорить правду вы не знаете границ,

— задумчиво сказала Екатерина. — Но если вы правдивы из принципа, то не знаете ли вы

людей дурных из принципа?

Дидро был слишком возбужден, чтобы почувствовать предупреждение, таившееся в

этих словах.

— И даже из самого высшего круга! — воскликнул он. — Прежде всего, я назову

короля прусского.

— А я вас на этом остановлю, — холодно сказала императрица. — Ваши мечты

слишком конкретны, мне начинает казаться, что они не плод вашего воображения, а нечто

напоминающее политический мемуар, написанный во французском посольстве.

Дидро не смутил такой поворот разговора.

— Не скрою, ваше величество, — продолжал он, — часть из того, что я имел честь

только что изложить, навеяно беседой с нашим здешним представителем, господином

Дюраном. Впрочем, я думаю, что он поступил весьма основательно, предпочтя сделать это

через меня, — человека, говорящего правду из принципа. Господин Дюран достаточно

умен и образован, чтобы понимать: то, что может позволить себе философ, далеко не