Чтение онлайн

Есть места, в которые нельзя приехать на черном «Mitsubishi Lancer» с кивающим шарпеем.

Есть места, в которые можно попасть, только посмотрев себе в глаза.

Вскинутый взгляд – как откровение, вскинутый взгляд – как полоснувшее по лицу в зеркале лезвие остро отточенного ножа. Шаг вперед – и нет больше привычного мира с ракушкой кабинета и темнотой на лестницах. It’s only one step too far…

Здравствуй, месяц и луна

…-Где Вы только были?! Мы подняли на ноги всю охрану по экстренной тревоге, обыскали все двадцать уровней Антинеля, прочесали каждый сантиметр здания…

– Неужели. Вероятно, тогда же вы и обнаружили отсутствие доктора Готтлиба в его камере?

Пауза. Тонкие пальцы с узкими золотыми кольцами методично разгибают скрепку за скрепкой, и аккуратно кладут перекрученные железочки в пепельницу на гребне волны стола.

– Все ли готово на минус десятом уровне, в крематории? У вас есть десять минут, генерал Хейг.

– Послушайте, но мы не ставили своей целью… Произошла трагическая ошибка…

– И родители назвали ее Аллесандр Хейг. Мы вместе исправим эту ошибку – сегодня. Все, что мне хотелось вам сказать, уже сказано. Дальнейшие дискуссии излишни. Прощайте.

Говорят, за эти десять минут Хейг успел поседеть. Его сожгли вместе с пойманным Готтлибом.

– Здравствуйте, господа. Я желаю побеседовать с заключенным номер 161247.

Номера 161247 зовут Кей Тоусон. Он уже не отведает шарлотки, и не будет играть в фантики со своей коричневой полосатой кошкой, он не будет собирать яблоки в плетеную корзину и прыгать в классики со своей дочерью Нельмой, не будет целовать на ночь жену Сандру и поливать изумрудную шёрстку своего газона в ослепительные летние полдни.

– Я задам вам несколько вопросов, Кей. Постарайтесь отвечать честно.

Номер 161247 – загорелый, светловолосый друг тяпки и всех окрестных детей – через силу поднимает взгляд серых с желтыми крапинками глаз. Выговаривает с тихой неприязнью:

– Не понимаю, зачем это вам. Но ответить постараюсь. Я стараюсь решать все миром.

– Вам нравится, когда сквозь асфальтовую дорожку растет трава и фонарь у дома не горит?

– Да, - в серых глазах ни капли удивления. – У запустения есть свое очарование.

– Скажите, где растет кипрей, полынь и белоцвет? Вы это знаете?

– К сожалению, нет. У меня растет фрезия и лиловые тюльпаны. Они подходят к яблоням.

– А еще скажите, какую колбасу больше всего любят дворняжки?

– Любительскую. С сальцем. Занятные у вас вопросы… господин директор Института.

– Вы хотите что-то спросить у меня? Я отвечу на любой ваш вопрос.

– Скажите мне, господин директор Института – что снится спящим лампочкам?

– «Если звезды все-таки зажигают…». Им снятся звезды, вот что. И они очень-очень боятся смерти. А вы случайно не знаете, Кей, куда девается душа лампочки после смерти?

– Случайно знаю, господин директор Института. Она становится звездой…

– Кей… Вы никогда не бывали на лужайках, где пляшут скворечники?..

– Здравствуй, месяц и луна, здравствуй, странная страна…

– Выберите себе судьбу!

На стол с тяжелым стуком опускается заряженная «Beretta». С шорохом соскальзывает на плиточный пол черный шелк платка, открывая лицо. Загорелые пальцы Кея впиваются в край стола, и в полусвете ртутных ламп под потолком концентрируется молчание безнадежности.

Чуть раскосые, безразличные ко всему черные глаза, застывшие на взмахе траурные тени ресниц, оцепеневшее и надменное бледное лицо, выгнутые, будто нарисованные графитом тонкие брови. Да, мы знаем друг друга, да, мы были на том истертом линолеуме, закапанном темно-вишневой кровью… А потом были шарлотка, ракушка на овальной тумбочке, догонялки хорька и мартышки вокруг тутовника, еловые ветви на гранитных дорожках, цветы яблонь в летних лужах, мир за каштанами, постижение afterlife, и единственное в мире теплое окно с желтым светом и переплетом в виде буквы Т, где тебя никто не ждет…

Щелчок взводимого курка, выстрел в висок, черная от горечи кровь на белом плиточном полу, запах которой всегда похож на зимнее полнолуние, даже в осенний полдень.

– Пусть Тьма примет твое раскаяние, Кей Тоусон. Я прощаю тебя.

Остроносые сапожки осторожно переступают крап крови, шелк платка вновь прячет лицо, хлопает дверь. Кей Тоусон остается сидеть один, печально склонив простреленную голову к плечу.

Еще никто не выбрал иной судьбы – пулю не себе в висок, а мне в лицо. Странно… Я – их враг по крови, они должны ненавидеть меня, но – они убивают себя из чувства вины передо мной.

Уже вечер. Очередная секретарша, бледненькая и чересчур ярко накрашенная, приносит горячий чай с лимоном в прозрачном стакане и не успевшую еще остыть слойку с сыром. Пятится к двери, боясь повернуться ко мне спиной. Все они уже знают. И все они боятся. Всегда.

Створки ракушки схлопываются, и снова – тишина теплой сентябрьской ночи.

Начало второго отопительного сезона

Здесь коридоры даже не сумеречные, а темные. Вечные тени в углах презрительно шевелятся, словно стая черных дыр, и совершенно не боятся света желтых ламп в металлических намордниках. Лампы здесь какие-то не такие – большие слишком, и похожи одновременно на печальных собак сенбернаров и на перезревшие груши. Кажется, вот-вот начнут падать на пол, и каплями света потечет из них сладкий грушевый сок…

Коридоры узкие и высокие, в темной высоте гудят квадратные вытяжные трубы, и этот низкий вибрирующий звук ввинчивается в мысли, словно шуруп, рождая тревогу и смутное ожидание беды. Рядом шагает Готтлибовский заклятый друг Лэшбрук, который за это время у себя в камере три раза пытался вскрыть себе вены. Сначала осколком лампочки, потом булавкой, потом острым углом тахты. Поразительное упорство колорадского жука, который ползает по ленте Мёбиуса.

За Лэшбруком вышагивала жена номера 161247, которую зовут Сандра, но скоро никак не будут звать. У нее был вид сайлемской девушки, по щекам непрерывно текли слезы.

Все мы шли на торжественное открытие второго отопительного сезона. В темных углах кто-то неодобрительно шуршал и возился, каблуки перестукивали по грязному гранитному полу, между стен гулял неизвестно откуда взявшийся в подземных уровнях сквозняк с отчетливым запахом страха.

Коридор конвульсивно выгнулся под прямым углом и превратился в узкую лестничку без перил, зажатую в двух стенах. Вокруг ни одной лампочки, а на стене у лестницы – желтый такой выключатель. Вот странно! В Антинеле они ведь почти не водятся, а особенно на лестницах и в нижних уровнях, ведь темнота здесь для всех, кроме меня, равноценна смерти. Этот был какой-то отбившийся от стаи, и преспокойно теперь сидящий на грязной побелке, словно сытое насекомое.