Хронология
Шрифт:
Я хочу стоять и рисовать на белой запотевшей кафельной стене морга иероглифы «Ненависть» и «Логика», в замороженных запахах хлора и карболки, так далеко от всех предзнаменований, так рядом со смертью. Замерзшая кровь блестит ярко-ярко, как праздничный лак на ногтях бледных Антинельских девушек.
Каждый день приезжают новенькие – стайками дрожащих теней с инеем на ресницах. Общаги постепенно заполняются какими-то нервными, шарахающимися ото всего в угол личностями, за которых до рваных пиджаков и откушенных галстуков дерутся руководители отделов, мучимые кадровым голодом. Со всеми новенькими нам нужно обязательно пособеседовать, и обычно этим занимается генерал, как самое округлое, уютное и симпатичное существо в Антинеле. Но сегодня ла Пьерр, пугая меня, пробежал мимо с большим пакетом корпии и попросил пособеседовать хотя бы десять штук. Куда он понёс столько корпии? Что вообще происходит?! Я сижу в отделе кадров, до ломоты в пальцах вцепившись в большую чашку с кофе, и тихо схожу с ума. Водитель, словно паук в модном галстуке, старательно ткёт на искусственной ёлке в углу паутинку из серебристого «дождика».
– Это к празднику. Смотрите, как симпатично вышло, - говорит этот страшный человек с милой улыбкой, и включает на ёлке последыш электрификации всей страны – ярко-красную звезду. Вот только почему-то, в отличие от стандартно-кремлёвской, в ней шесть лучей. От звезды в отделе кадров веет чем-то тёмным, алхимическим, смутно связанным с латынью и демонами. О Святой Са. Как мне хочется швырнуть об пол кружку с кофе и закричать. Я сейчас найду в этой кружке ещё одну нерастворившуюся пуговицу, то есть потерянную таблетку, и тогда я точно сойду с ума, и тогда не будет никакого Рождества…
Я вылетаю из отдела кадров и убегаю через километры коридоров и лестниц от этого жуткого, дьявольского праздника, замурованного заживо в кирпичной стене директора Антинеля, от сонма улыбчивых Санта-Клаусов в белом и мёртвого солнца в каждом окне.
В открытой двери отдела нулевой физики стоит Окада с чашкой какао и смотрит куда-то внутрь себя. На лацкане пиджака у него поблёскивает брошь в виде веточки сакуры. Окада, как мантру, мурлычет себе под нос «Jingle bells», словно бы стараясь заглушить страшную внутреннюю тишину.
– Хироко, где д’Эспозито? Он мне срочно нужен.
– О, Карло дома, жарит гуся. Вы же сократили сегодня всем день до четырнадцати. А что, какие-то проблемы? – Хироко как будто очнулся и нервно провёл пальцами по дверному косяку. В его тёмных глазах плеснулся страх. Пауза. Молчание.
– Кофеварка не работает, - тихо сказал Окада минуты через две и подул на своё какао. – Ветка от перегрузки отключилась, изоляторы полетели – второй корпус греется сейчас этими масляными радиаторами, а у них мощность большая…
– Хироко, Вы давно выходили ночью из своей комнаты?
Он явно смутился и начал стучать ногтями по гладкому дереву. Потом быстро пожал плечами.
– Это ведь глупые предрассудки, господин директор. Страшные сказки секретарш. Все эти слухи про… то, что происходит в здании ночью… Вы-то должны про это знать. Комендантский режим соблюдается очень строго. И генерал тоже…
Я жестом останавливаю его и смотрю, как по шахматным клеткам пола торопится фигурка без названия – почему, почему раньше мне всё казалось, что водитель носит вишнёвый костюм, хотя он – цвета замороженной крови?.. Мышеловка праздника с треском захлопывается, сминая чёрный шёлк. Ан-ти-нель. Вот так тебе в три слога ломают крылья. Ан-ти-нель.
Возвращение в отдел кадров под конвоем бдительного водителя. Ещё одна чашка кофе. Апатия. Душа спит в ледяном саркофаге зимы, под хирургически-белым светом негреющего солнца. Слова звучат, но смысл отсутствует.
– Почему вы решили посвятить себя медицине?
– Кто может дать вам рекомендации?
– Учтите, что здесь принято работать двенадцать-шестнадцать часов в сутки, с полной отдачей, а не пить чай и сплетничать целый день…
– Мы в первую очередь нацелены на исследование, открытие нового, кажущегося нереальным…
Я смотрю в окно, где меркнет день и обрастают белыми иглами инея провисшие провода, пока принудительно приставленный к новеньким водитель, патрон за патроном, расстреливает в них свои вопросы, словно пророк директора Антинеля. Свет зажечь, что ли? В сумерках пахнет свежей выпечкой, сосновой хвоей и ещё чуть-чуть кошками капо Салузара.
– …А вам когда-нибудь приходилось убивать людей? – тихо спрашиваю я, проводя кончиками пальцев по оцепеневшему стеклу. В нём отражаются наоборот отдел кадров и последний сегодня соискатель – смуглый тоненький итальянец в белом костюме.
– О, не больше, чем старина Оппенгеймер, я думаю, - мило улыбнулся итальянец, подняв голову и поймав отражение моих глаз в стекле. Помолчал и прибавил, - я тоже ненавижу Рождество.
Я еле заметно киваю; на небе загорается первая звезда. То, что пришло в этот мир двадцать пятого декабря/седьмого января, в полночь, должно всё-таки умереть и оставить людей в покое…
– Вы же так не думаете на самом деле, правда? Вы просто устали за эти дни, так много работы, - водитель чуть коснулся моей руки, провожая меня в кабинет. Соль на закушенной губе - иногда это так сложно: не сорваться, не накричать, и не хлопнуть дверью, обвалив притолоку и вывихнув руку… Поскорее бы вырвать из календаря эту ночь и нырнуть сразу в утро понедельника!
Десять вечера, лампочки в коридорах горят одна через три. Никого нет – все где-то. Пойти, что ли, к ним?.. Отрежьте мне кусочек праздника, да-да, вот этот, с милой белой розочкой и цукатом. Я заверну его в салфетку с узором из веток остролиста и унесу с собой. Если к утру вы не умрёте, я тоже его съем…
На мраморных Парфенонских ступенях, на красной ковровой дорожке, между одиннадцатым и десятым этажами, меня настигает и останавливает эхо чьих-то шагов. Сверху, по-звериному мягко ступая, спускается генерал в красном, с бородкой из корпии, с мешком за плечом.
– Хо-хо-хо, - слегка неуверенно рассмеялся он чужим голосом, кланяясь мне. – С рождеством! А ну-ка, постойте, у меня тут что-то для вас есть…
Я завороженно наблюдаю, как он копается в своём мешке, и мне всё кажется, что сейчас на свет будет извлечено нечто поистине жуткое: отрубленная голова моего водителя с кривым оскалом и закаченными карими глазами, или живое бьющееся сердце…
– Джереми, мы все тебя ждём, - окликает снизу Рейнборн. – Если мы сейчас не зажжём ёлочку, хирург Баркли обольёт её керосином и кинет спичку. Он уже стоит с канистрой и смотрит на часы!
– Ох, извините, теперь уж завтра утром получите подарок. Мне жаль, но… - генерал вытер лоб запястьем и выразительно покосился куда-то вниз. – Вы идёте с нами?
Я молча качаю головой. Ла Пьерр и Рейнборн уходят, а я остаюсь на лестнице – смотреть на впитывающееся в красный ковёр мокрое пятно на том месте, где стоял мешок, и думать о мёртвых глазах и живом сердце. Красное на красном. Пустота и тишина.
Очень холодное рождество. От залпов праздничного салюта трясутся в рамах стёкла: Христово воинство празднует день рождения своего вечного генерала. А я всё стою среди пустого здания, и не верю, что это происходит наяву. Моё первое рождество в Антинеле. Интересно, сколько их ещё будет…