Хронология
Шрифт:
========== Лоскут № 5 ==========
Кроссворды
Зима без снега, поверьте мне, это ещё хуже, чем капуччино без пенки. Хочется добавить: и Новый Год без ёлки, но поскольку это первое января повстречалось со мной под раскидистой сосной, то лучше промолчать. Вообще, это очень занятно: наблюдать за приготовлениями к празднику людей, которые смутно понимают, что «карнавала не будет», потому что здесь не любят карнавалы. Эти стыдливо развешенные Окадой по всему первому корпусу золочёные шишки размером с банан и расклеенные по всем окнам разноцветные снежинки из бумаги. Эти написанные дрожащими руками начальников отделов служебки с просьбой «выделить денежные средства на проведение праздничных мероприятий». Я просто вживую вижу, как руководители сгорбленными тенями проскальзывают в приёмную и торопливо запихивают свои слёзные мольбы между актами выполненных работ и кадровыми приказами в папку «на подпись»…
Наблюдения за попытками людей исподтишка делать то, что, в общем-то, не запрещалось, поглотили меня до такой степени, что мир по ту сторону стёкол начал казаться размытым далёким сном. Отголоски его жизни долетали ко мне лишь в виде регулярно поставляемых водителем газет. Кризисы, катастрофы и гламурно-посконные светские сплетни сразу же выкидывались в мусорную корзину, а последняя страница с гороскопами и погодой прочитывалась вдоль и поперёк. Потом она торжественно вручалась водителю со словами: «У меня там в кроссворде несколько слов не отгадалось, так вот, что такое тропический фрукт из четырёх букв, две первые «кь»? Ведь «Майн Кампф» написал Ньютон, правда?». Обычно потом водитель с полчаса сопел над газетой, зачёркивая и переписывая всякие «морской деликатес – мангуст», «виски Белая берёза» и тому подобные штуковины, а зачеркнув и переписав – прятал кроссворд куда-нибудь подальше. Я до сих пор теряюсь в догадках: то ли он очень тактичный, то ли по каким-то неудобопонятным причинам не хочет говорить мне всей правды о том, кто написал «Отверженных» и что такое гвизоция. Но ради одних только косых взглядов водителя, замазывающего корректором очередную газетную страницу, вообще стоило разгадывать. Это были взгляды американского пилота навороченного истребителя на что-то мастерящего у себя в гараже Райта-мл. Мне нравится, когда на меня так смотрят – очень тонизирует.
Идиллия разрушилась с окончанием счастливой новогодней сиесты. Необходимость всё-таки выйти из дверей и окунуться в морозную реальность была сродни пощёчине. Воздух ранил, как острые льдинки в бокале виски – минус тридцать и полное оцепенение. Целый день стал пыткой без моей привычной милой обыденности и робкого шуршания мишуры, пятнами прорастающей по всему зданию то тут, то там, словно некий грибок. Целый день в клубке дорог и чужих, свежезамороженных бесснежных городов, примеривающих на себя облезлый праздник.
Утро, пять с мелочью минут. Мир похож на лист копирки, на которую кто-то просыпал редкие белые бусинки-фонари. Я стою на крыльце, зябко спрятав лицо в пушистом шарфе, и изо всех сил пытаюсь не спать. Даже выпитые перед отъездом три чашки арабики не способны согреть замирающую в жилах кровь – лёд внутри, лёд снаружи. Четыре часа до рассвета. В темноте корпуса кажутся мёртвыми и давно заброшенными. Силуэты Армагеддона…
Потом – мили дороги, ароматы водительского парфюма и сигарет, сладким вишнёвым ликёром пропитывающие мои волосы и одежду, темнота за окнами, ворожащая в магнитоле Эния.
– Нормальную музыку можно включить? – злюсь я.
– А что Вы хотите? – смуглые пальцы водителя выжидательно зависают над магнитолой.
– Сдохнуть через пару километров, - искренне отвечаю я. – И бокал глинтвейна.
Он покривил губы в некоем «ну что с Вами поделаешь?», вздохнул и включил радио. Потом добыл из бардачка термос, встряхнул и извиняющимся тоном сказал:
– Не глинтвейн, просто чай с корицей и гвоздикой, но должен Вас согреть. Пожалуйста.
Я беру термос и глупо прижимаю его к несуществующему сердцу в попытке согреться. По рукам и коленям пролетают холодные пятна яркого белого света от фонарей на трассе. Старина Шер поёт про жизнь после любви. Какая ещё жизнь? Ни глинтвейна нет, ни сдохнуть толком не получается…
Смена декораций: околопридорожное кафе под сакраментальным названием «Чебурек», хотя лично я настаиваю на не менее сакраментальном варианте «Буерак». Можно оба, но через чёрточку. Мы с водителем до полусмерти пугаем дальнобойщиков одним фактом своего наличия среди всей этой пышно колосящейся антисанитарии. Они исподтишка разглядывают водителеву вишнёвую «тройку» и мои чёрные шёлк, кашемир и мех, и негромко гомонят, обмениваясь домыслами по нашему поводу. Двумя витринными манекенами торча за столиком, мы пьём наш чай с корицей и заедаем «кексами «Пражская ночь» с изюмом». Если допустить, что вкус кекса соответствует одноимённой реальности, то я ночью в Прагу – ни ногой. Даже не просите.
Я болтаю свой недоглинтвейн в захваченной продуманным водителем фарфоровой чашке и медленно размышляю о том, что сейчас происходит в хорошенько промороженном Антинеле. Окада уже пьёт зелёный чай или ещё фукает на фикус? Включили ли дополнительную ветку к жилым корпусам от второй котельной? Какого цвета галстук сегодня повязал Баркли? Все эти милые мелочи моего маленького мирка сейчас так далеко, что кажутся забытым сном. Эти тонкие нити, привязывающие меня к Антинелю крепче якорных цепей, тянутся через рассветный мир, через мили пути, но никогда не рвутся. Даже если пилить их ножовкой.
В семь утра снова с головой бросаемся в омут дорог. Идти от тёплого, пахнущего дешёвым кофе и выпечкой кафе до остывшей машины так далеко…
– У меня ощущения, как у бурлака на Волге, которому подсунули тащить «Титаник», - делится со мной водитель доверительно и ждёт какого-то ответа. Я молчу и кутаюсь в холод. Вокруг в криогенном сне оцепенело лежат бескрайние поля, окутанные розовой дымкой рассвета. Каждый глоток воздуха втыкается в горло, как остро отточенный нож. От недосыпа и выпитого чая с корицей странное ощущение лёгкости: словно душа уже покинула тело и теперь летит над скованной морозами без снега землей, касаясь её лишь кончиками остроносых сапожек и обрывками воспоминаний. Этот изящный призрачный мир выточен из хрусталя ледяными ветрами; он кажется таким хрупким – но под молчанием льда таится сталь, которую не сломать…
Этот мир так похож на меня.
Семь утра, и мы вновь странствуем по зиме в чёрном бронированном саркофаге авто. Навстречу косяками идут грязные, как будто глядящие исподлобья многотонные фуры. Время от времени водитель со скуки принимается пугать их, выезжая на встречку и втапливая газ. Я зыбко и неуверенно улыбаюсь, отражаясь в стекле и выкуривая по сигарете каждые тринадцать миль. По радио сплошняком идут утренние шоу с названиями, свидетельствующими об убогой фантазии криэйтеров. Небо стремительно линяет в бледно-голубой цвет стужи.
– Ах, да, совсем забыл, - неожиданно восклицает водитель, улетая из-под носа очередной фуры за полметра до столкновения. – Я же вам кроссворд купил свежий в том кафе! Держите.
Не выпуская сигареты, я деятельно втыкаюсь в кроссворд с золотым «Пеликаном» наперевес.
Три часа проходят абсолютно незаметно: я пребываю в той реальности, где автор «Трёх мушкетеров» - Гауф, арктическая птица на букву «п» - пинпонг, а снежный человек – йель. Потом мы приезжаем на место, в выбеленный инеем каменный город на краю мира, и идём обедать в суши. Пока я медитативно намазываю свои роллы двойной порцией васаби, водитель проверяет мои ответы. Он сидит, полностью скрывшись за газетным листом, и я вижу только его чуть подрагивающее плечо в бордовом пиджаке и смуглую руку с зажатым меж пальцев карандашом.
– Скажите мне, только честно… вы на самом деле думаете, что крылатый конь, вдохновитель поэтов – это Тифон? – в конце концов, деликатно вопрошает водитель, отложив кроссворд.
– Я на это надеюсь, - я пожимаю одним плечом, болтая ложечкой в чашке с белым чаем. Водитель смотрит тем самым своим взглядом, и со вздохом сообщает:
– Вообще-то, это Пегас. Чтобы вы знали. На будущее. А римский корабль – это трирема, а не трип… гм… ну, в общем, совсем не то, что вы написали, и что недавно подцепил капо Самедир!!