Хрустальная колыбель
Шрифт:
— Ладно… Пойду попробую, — сказал вдруг Пров. — Только если меня рядом с ним положат, ты уж сам думай, как нас оттуда вызволять. Может, Творец тебя надоумит…
Герант не успел ничего сказать в ответ, а Пров уже шёл в сторону капища, размахивая руками и что-то выкрикивая. Насколько Служитель смог понять, Пров кричал, чтобы без него не начинали, а то дров наломают и толку всё равно не будет, это вам не за пятнистой кошкой по лесу гоняться… Речь эссов напоминала саабскую, но отдельных слов Герант не разобрал — слишком быстро, громко и невнятно произносил их рыжий волхв. Оставалось надеяться на одно: Пров знает, что делает…
Но надеяться пришлось недолго. Как только Пров приблизился к воротам, его схватили четверо молодчиков, повалили на землю, с завидной ловкостью связали и поволокли к повозке, где лежала первая жертва.
Всё. Сейчас повозку загонят в пламя, и вон тот тощий старик, который пока сидит на берёзовой чурке, глядя в огонь, как бы отстранившись от всего, что происходит вокруг, начнёт обряд: во славу Зеоса, Хекки, Асфера, Ореса, Иблифа… И впрямь оставалось только положиться на Творца.
Герант понимал, что сейчас самым разумным решением было бы — просто уйти, тихо и незаметно. Вдвоём с Ойваном они начинали путь — вдвоём и закончат… А если им и предначертано погибнуть, то только не здесь и не сейчас. Но ясно было и другое — уйти просто так он не сможет, даже повинуясь великой цели. Ноги сами не пойдут, не заставишь их сделать даже один шаг прочь отсюда, когда за спиной останется этот рыжий волхв, которого он, по сути, сам отправил на смерть, и Юм, которого он, Первый Святитель Храма, помнит ещё мальчишкой. Как он здесь оказался — сейчас не так уж и важно.
И меч у Ойвана остался… А вот посох лучше с собой не брать — к главному сокровищу Храма не должна прикоснуться чужая рука. Не должна… И тут Герант почувствовал, что посох оживает в его руках — так бывало всякий раз, когда рядом сгущались силы Тьмы или просто бродила поблизости какая-нибудь нечисть. Нет, к главному сокровищу Храма чужая рука просто не сможет прикоснуться, посох сам защитит и себя, и всякого, кто чтит Творца и не помышляет о злом. Оставалось только идти вперёд — либо затем, чтобы разделить участь жертв, либо затем, чтобы вразумить тех, которые не ведают, что творят. Впрочем, когда Герант выходил из-за камня, к нему пришла ясность, что ни то, ни другое невозможно: воля Творца не позволит ему погибнуть, а вразумить кого-либо одним только словом ещё никому не удавалось.
Его заметили, когда полпути между укрытием и капищем было уже позади. Тощий старик в длиннополом рубище уже открыл рот, чтобы провозгласить начало обряда, как какой-то мальчонка, сидевший на каменной городьбе, скатился вниз и с визгом помчался прочь. И тут же вокруг жертвенника началась паника — безрассудные юнцы и умудрённые мужи, воины, следопыты, охотники, выходившие с медведем один на один, — все они теперь смотрели в одну сторону, задрав головы вверх, и пятились, сначала медленно, потом быстрее. В какой-то момент остатки мужества покинули всех одновременно, и эссы бросились врассыпную, только старик, заменявший волхва, остался стоять среди деревянных истуканов, сам похожий на идола.
Над вершинами сосен, в стороне, противоположной закату, бесшумно летели четыре всадника, лишённые лиц, несущие ужас.
Герант даже позволил себе вздохнуть с облегчением — летящие призраки разогнали варваров, а против порождений Тьмы у Геранта было оружие, самое грозное, каким когда-либо владели люди. Нерукотворный Посох, сокровище Храма — он уже дрожал в его руках, наполняясь Небесным Огнём, оставалось только направить его силу. Надо лишь суметь обойтись без ненависти, страха и гнева. В душе должна остаться одна лишь любовь и сострадание — ко всем, на кого вот-вот должны обрушиться эти сгустки воплощённого ужаса, которые сейчас несутся по чёрному небу.
Всё внимание Геранта было занято четырьмя призрачными всадниками, и он не видел, как из зарослей выскочил ещё один. Ойван, до сих пор скрывавшийся в кустах, пустил свою клячу в галоп, заставил её перемахнуть через ограждение капища и успел пару раз хлестнуть длинной хворостиной кобылу, запряжённую в повозку, к которой были привязаны оба пленника. Она как раз удачно стояла мордой прямо к выходу, и удары Ойвана заставили её сорваться с места. Только худой старик, стоявший рядом как статуя, вдруг ожил и попытался ухватиться за колесо. Но его костлявые пальцы сорвались с обода, и он, уже не в силах подняться, пополз туда, где полыхал огонь. Оставить идолов без жертвы было для него страшнее объятий пламени.
Часть вторая
Тень идола
«Земля впитывает в себя даже громы небесные, но взгляд Служителя всегда устремлён к Небесам, даже если сам он склонил чело над твердью земной. Творец даровал Служителям Силу Свою, но отнял у них Веру — они знают то, во что прочие верят или могут уверовать, и это знание отделяет их от прочих людей, тех, кто может стремиться к благам земным, сытости и славе.
Пока Небытие жаждет поглотить Сотворённый мир, пытаясь смешать его с Первородной Глиной, Служители стоят на рубежах Хаоса, который таится за пределами бытия или угнездился внутри человеческих душ.
Люди сами выбирают свои пути, преодолевая Небытие внутри себя или потакая ему, и каждый из них свободен в своём выборе — такова воля Творца. Но когда-нибудь они все придут к Нему — для одних этот путь будет труден и близок, для других — лёгок и почти бесконечен. Одни несут с собой нищенскую суму, другие — окровавленный меч; одни хотят овладеть всеми сокровищами мира, другие — лишь счастья своим детям; одни веруют в Творца, другие отрицают его — и всё это их жизнь и судьба, то, чего не может быть у Служителей. Им служение заменяет судьбу, и никто из них не в силах даже помыслить о собственной корысти — и нет иного пути одолеть искушение близостью Небытия, где нет Закона, и любая воля порождает если не иную реальность, то хотя бы иллюзию немыслимых благ.
Для Служителя линия судьбы — тонкая нить, натянутая над бездонной пропастью, на дне которой притаилось Ничто, растворяющее в себе всё, что к нему прикоснулось. Вторгаясь в пустоту, сам становишься частью ее…»
Запись, сделанная ведуном Корнем на полях Книги Ведунов
Глава 1
Чувства отличаются от мыслей тем, что не умеют лгать. Зато ложь предпочитает взывать именно к чувствам.
Гудвин Счастливый. Наставление лирникам
Казалось, что эта ночь не кончится никогда. Вспоминались не столь уж давние времена, когда вот так же ночи напролёт приходилось сидеть в засадах на оборотней, но тогда было известно, чего ожидать и что делать. А теперь… Слухи, домыслы, страхи, видения — вот и всё, по чему можно судить о враге, который притаился за безымянной речушкой, разделяющей два Холма.
— Мастер Олф, вернулись пластуны. — Из-за раскидистого куста появился сотник Дан. — Позвать?
— А ты как думаешь? — отозвался Олф, и сотник два раза пропищал совой.
Двое пластунов в чёрных накидках бесшумно вышли из-за того же куста, и старший, присев на землю слева от Олфа, начал негромко докладывать:
— Подобрались почти к башне… А они там вокруг идола пляшут. И лорд ихний, и старуха, карга, о которой вы спрашивали, и воинов сотня, не меньше. А ещё с дюжину эллоров в стороне стояло, и как лорд чего скажет, так от хохота давятся. Вот лорд и сказал, что, мол, когда он положит в огонь печень девственницы, небеса разверзнутся, и явятся четыре всадника — воплощения Морха, Иблита, Аспара и Луцифа обретут плоть. Встанут те всадники впереди воинства Холм-Ала, и тогда все остальные в штаны наделают, как только их увидят. Так прямо и сказал. Они бы, мол, вчера ещё явились, но та девственница, которую вчера зарезали, оказалась вовсе не девственницей, потому как охранники её сами от себя не уберегли. Вот сегодня, мол, перед ликом Морха Великолепного мы и сожжём тех страдальцев, из-за которых пришлось отложить начало славных дел. Но Великолепному любые подношения угодны, а девственницу, мол, найдём какую-нибудь. Не перевелась, говорит, ещё добродетель в наших селищах…
— Всё?
— А стражников троих они живьём сожгли… Теперь всё, мастер Олф.
— Дан! — позвал Олф.
— Да, мастер.
— Оставить только дозоры. Остальным — спать.
— Да, мастер.
Сотник удалился, уже не смягчая шага — теперь можно было не таиться. Так или почти так прошло больше половины ночей из трёх дюжин, миновавших с той поры, как пропал молодой лорд. И больше всего угнетало то, что невозможно было ничего сделать — только ждать неизвестно чего, и быть готовым ко всему.
Тогда, после той проклятой ночи, едва рассвело, Олф с небольшим отрядом примчался к стенам пограничной башни, где лорд Сим должен был ожидать лорда Юма, чтобы сойтись с ним в поединке. Но тогда Тарл вышел к ним без шлема и кольчуги, а в ответ на вопрос, не знает ли он, где лорд Холм-Дола, заявил сквозь смех, что Юм Бранборг столь же хитёр, сколь труслив, если пошёл на такие уловки, чтобы избежать честного поединка.
А потом голубиная почта принесла весть от ведуньи Сольвей. Оказалось, что тот ведун, который исчез, приходится ей дедом, а Юм в то утро, когда Олф выслушивал насмешки Тарла, сидел в подвале той проклятущей башни. Но стоило отрядам Олфа вновь оказаться по ту сторону границы, как у всех начинало двоиться и троиться в глазах, иные падали от внезапной усталости, а тем, кто ещё мог держаться на ногах, едва хватало сил вынести упавших. Ни один из ведунов, созванных из окрестных селищ, не мог распознать, что за ворожба преграждает путь воинам Холм-Дола. Была бы здесь Сольвей, она бы сразу поняла, что к чему, но обычаи запрещают ей появляться в Холм-Доле. Лорд не должен увидеть свою первую возлюбленную. Никогда.