Чтение онлайн

— Как будто ты меня увидишь. Для тебя здесь темнота.

— А для тебя?

— Для меня здесь всё залито изумрудным сиянием, а на твоей груди горит огненный шар. Можно потрогать? — Колыхнулся слабый ветерок и тут же стих. — Он теплый…

Юм отшатнулся, и мокрая глина заскользила под ногами. Чтобы устоять, пришлось воткнуть тесак в стену.

— Зачем? — недоуменно спросила нимфа-кикимора. — Ты меня чуть не поранил.

— Прости, но я тебя не вижу, — сказал Юм и вдруг почувствовал, что голод и усталость вот-вот его доконают. — Может быть, тебя и вовсе нет… Может, ты мне кажешься.

— Не кажусь, а слышусь, — уточнила кикимора (или нимфа).

Вот так, значит… Может быть, она так страшна, что прячется здесь, не желая пугать народ? Или, наоборот, — так прекрасна, что не знает никого, кто достоин видеть ее красоту? Ладно, толку от нее всё равно не добьешься, а значит, надо идти. Скорее всего, в этом уже нет смысла, но идти всё равно надо. Ноги утопали почти по колено в раскисшей глине, а сверху всё чаще и чаще падали крупные капли. Пройти следующие несколько шагов было всё равно что там, на поверхности, преодолеть несколько лиг.

— Наверху — река, — заявила нимфа (или кикимора). — Пройдешь еще сотню локтей, а дальше всё затоплено.

Река? Какая река? Через Холм-Дол не течет ни одной большой реки. Нимфа лжет. А если всё это очередной морок? Или темнота, знобящая сырость и усталость сделали свое дело — разум начинает отказывать, и последние часы жизни предстоит провести среди бесплотных видений и навязчивых голосов. Наверное, не стоит сопротивляться — всё, что должно произойти, обязательно произойдет, потому что должно… Как-то раз гадалка пообещала ему долгую жизнь и спокойную старость. Не та гадалка, которая Щарап, а другая… И он расплатился с ней медью, потому что не хотел ни долгой жизни, ни спокойной старости, ни легкой смерти. Это было давно. Это было…

Огромный ковёр, расшитый изумрудными лепестками и небесно-голубыми цветами, расстилался от горизонта к горизонту. Ворс под босыми ступнями был упругим, мягким и теплым, а поверху слоями стелился густой серый туман.

— Ты хотел посмотреть на меня… — Нимфа появилась только вслед за голосом — она полулежала на стволе вековой ивы, льнущей к земле, и смотрела на Юма огромными улыбающимися зелеными глазами. На ней была короткая зеленая накидка, а длинные серебристые волосы охватывал венок из ромашек. Она была прекрасна, но в этой красоте было что-то нечеловеческое или не совсем человеческое — гладкая мраморная кожа не казалась бледной, маленький носик был слегка вздернут, губы сверкали бледно-розовым перламутром…

И вдруг он заметил, что его сапоги нахлобучены на торчащие прямо из ковра обрубки сухих еловых стволов, и с них стекают мутные струйки воды, смешанной с глиной, а рукава его камзола обляпаны рыжеватой грязью. Всё это казалось совершенно лишним на фоне великолепного, невозможного видения.

А потом ковер исчез, а на его месте возникла поросль густой цепкой травы, туман стремительно поднялся вверх, превратившись в облака, вокруг зашелестели кроны деревьев, и только нимфа осталась неизменной. Потянуло живой утренней прохладой, смешанной с запахом трав и цветов — тем самым, что бывает, когда под рассветным небом начинает таять роса.

— Ты не хочешь меня о чем-нибудь спросить? — поинтересовалась нимфа (или все-таки кикимора?).

— Нет… Я страшно устал и хочу есть. — Теперь он чувствовал не только холод, проникающий под промокшую одежду, но и свинцовую тяжесть в ногах. Юм решил поверить в то, что он жив — в конце концов, каждый может верить во что ему хочется.

— Отдыхай, — сказала нимфа и исчезла, но голос ее продолжал звучать: — Только постарайся, чтобы тебя не увидели люди из рода Росомахи. Или какие-нибудь другие люди… Они не потерпят чужака в Заповедных землях, сначала тебя переправят за Дрёму, а потом убьют. Отдыхай, ешь лесные орехи… Может быть, когда немного окрепнешь, сможешь охотиться. Но не попадайся на глаза людям. Жители Заповедных земель добры и терпеливы, но только не к чужакам.

— Постой, постой… — изумился Юм. — Какие заповедные земли? Те, что у варваров? Но до них сотни лиг! Я не мог так далеко уйти. И я шел совсем в другую сторону.

— Под землей совсем иные расстояния, лорд.

— Откуда ты знаешь, кто я?

— Ты сам сказал.

— Когда?

— В бреду. — Нимфа снова возникла на прежнем месте. — Ты стонал, звал какую-то Сольвей, шептал, что еще вернешься и поединок с Тарлом всё-таки состоится, не будь ты Юм Бранборг, лорд Холм-Дола…

Юм осторожно опустился на траву, которая, к счастью, оказалась мягкой и сухой.

— Ты знаешь мое имя, а я твое — нет.

— Нас, Древних, не так уж много. Нам не нужны имена. — Она откинула со лба прядь волос.

— Древних? — Юм почувствовал, как усталость медленно, но верно покидает его тело, постепенно впитываясь в землю. — Я всегда думал, что это всего лишь легенды.

— Легенды… А расскажи-ка мне легенду о Древних… — Нимфа устроилась поудобнее, приготовившись слушать.

— Зачем тебе сказка, если ты знаешь, как было на самом деле?

— Легенда обычно бывает красивей, чем быль. Расскажи…

— Одного странника застала в пути непогода, и он укрылся от вод, льющихся с неба, под густой кроной могучего дуба. И вдруг он услышал удивительные звуки, радующие слух. Сначала он боялся выглянуть из-за листвы, но звуки звали его к себе, и он решился… На просторной поляне танцевали странные существа. Они были похожи на людей, но у одних на спине трепыхались маленькие прозрачные крылышки, другим длинные, до земли, волосы заменяли одежду, а третьи были с ног до головы покрыты вьющейся золотистой шерстью.

— Златорунные фавны, — заметила нимфа. — Их нет больше…

— А потом странник заметил, как возникали звуки. Когда дивные существа касались дождевых струй, те начинали звенеть, и звон их сплетался друг с другом, и это было первой музыкой, услышанной человеком. Он подкрался поближе к прекрасным танцорам, и когда одна из нимф, увлеченная танцем, оказалась совсем близко, ухитрился кинжалом срезать с ее головы прядь длинных волос.

Древние танцевали всю ночь, и всю ночь странник смотрел на них. А когда над деревьями показались первые солнечные лучи, они, смеясь и продолжая танец, скрылись среди тающих теней. Тогда страннику показалось, что мир слишком пуст без чудных звуков, он прикоснулся к волосам нимфы, и они зазвенели, словно дождевые струи. А потом странник сделал первую лиру, а сам стал первым лирником.

Юм умолк, и тут же зазвучала тихая музыка. Нимфа перебирала длинными точеными пальчиками собственные волосы, и они отзывались печальными звуками.

— Тебе грустно? — спросил Юм, поднимаясь. Он с удивлением обнаружил, что его одежда уже высохла, и пятна рыжей грязи с нее исчезли сами собой.

— Попробуй… Может быть, у тебя получится что-то повеселей. — Она подняла на ладони свою тяжелую прядь и протянула ему. — Может быть, в твоей музыке будет больше радости…

И новая мелодия зазвучала в ритме биения сердца, которое с каждым мгновением всё учащалось и учащалось…