Чтение онлайн

Её тело стало прозрачным, и сквозь него был виден лепесток лотоса, уходящего корнями в Ничто. Казалось, даже слабое дуновение ветра способно смешать нимфу с Небытием, но и для ветра здесь тоже не было места.

— Древние существуют для радости и созерцания прекрасного… Без этого тебе незачем жить. — В голосе, звучавшем из пустоты, слышалось удивление и испуг, но нимфа, казалось, не слышала ничего — всё заглушал стон, который она держала внутри себя.

Случилось то, чего не должно было случиться, что было противно природе и всякому смыслу… Впервые кто-то из Древних познал горе и при этом не расстался с жизнью… А ведь, казалось бы, всё так просто: жизнь есть радость, горе есть смерть, и только благодаря незыблемости этого закона первенцы Творения ещё продолжали украшать собой Дивный Сад.

— Я даже не дала ему имени… — говорили её глаза, полные невидимых слёз.

— Он всё равно не должен был здесь оставаться. — Теперь Созерцатель скорее самому себе объяснял, почему он позволил двум неведомо откуда взявшимся пришельцам забрать младенца. — В нём слишком много человеческого, чтобы я мог позволить… Чуждая воля изменила бы Дивный Сад, чуждая воля могла его уничтожить.

— Дивный Сад всё равно исчезнет. — Её глаза спорили с ним, и это было ещё более нелепо, чем всё, что произошло раньше. — И ты исчезнешь, Невидимый. А я останусь. Останусь до тех пор, пока есть надежда.

— Надежда… — словно эхо повторил Созерцатель. — Надежда — это когда ждёшь неизвестно чего и хочешь того, чего не может быть. Избавься от этих мыслей и исчезни — так будет лучше для всех, и для тебя тоже. Посмотри — лотос, на котором ты сидишь, уже начал увядать. Надежда — это заразно, тоска — это смертельно, смерть — это навсегда. Разве ты хочешь, чтобы по твоей милости погиб Дивный Сад, последнее, что осталось в этом мире прекрасного, поистине прекрасного.

— А разве тебе не всё равно? — спросили её глаза, и в тот же миг лепестки лотоса покрылись трещинами и начали осыпаться в чёрную бездну, где уже не было корней. Хромой сатир сделал последний глоток эрдосского вина, и кубок его опустел навеки, танцующие нимфы растворились в брызгах янтарной росы, и только их весёлый беззаботный смех ещё долго звучал посреди бескрайней пустоты, которой не было.

— Ау-у-у-у… — В последнее мгновение Созерцатель попытался разглядеть что-то посреди рухнувшего мира, и его гаснущий взор отыскал лишь едва заметный силуэт одинокой нимфы. Но это последнее видение, полное торжественного трагизма, уже не имело никакого значения. Имеющая Имя была права — ему действительно было всё равно… Давно. Но узнал он об этом только сейчас. Наступило время, когда всему, что когда-то пришлось пережить, следует предпочесть покой. Созерцатель исчез — осталось лишь созерцание.

Крыса неторопливо шествовала по земляному полу, с любопытством поглядывая на новых постояльцев. Выгребная яма на заднем дворе таверны, ставшей временной резиденцией лорда Холм-Эста, была тщательно вычищена, но вонь отбросов, которые сваливались сюда годами, осталась на месте, и, казалось, единственным спасением от неё было не дышать вовсе.

— Вот ведь дома не сиделось, теперь и нюхайте, — деловито приговаривал стражник, который уже третий день бессменно сидел возле решётки, прикрывающей яму. — Вы-то ладно, за дело хоть… А я-то за что? Может, задохнетесь, а?

Причитания охранника то и дело сменялись застенчивым холопским храпом, но стоило кому-нибудь из узников, встав на плечи другого, достать до решётки, как он немедленно просыпался и начинал бить рукоятью тесака по пальцам, вцепившимся в железные прутья.

— Ишь… Мухора Пятку обхитрить задумали, а ещё благородные, — стыдил стражник своих подопечных и вскоре засыпал снова.

По ночам Мухор Пятка бодрствовал непрерывно, рассказывая троим молчаливым узникам забавные истории из собственной долгой и счастливой жизни — всё больше о том, как служил палачом в Холм-Итте, и милосердие тамошнего лорда никак не позволяло ему обзавестись крепким хозяйством, поскольку платили ему с головы…

На третью ночь Юм научился не слышать эти бесконечные кровавые байки, не замечать вони и приспособился спать, свернувшись калачиком прямо на влажной земле. Сквозь сон всё-таки было слышно, как Орвин Хуборг беззлобно переругивается сквозь решётку с Мухором, как сопит Ойван, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не лезть на стену. Но это было не всё… Откуда-то издалека доносился ещё один звук, унылый и протяжный, то ли собачий вой, то ли несмолкающий крик бездомной птицы Сирри, затерявшейся в вечности.

На несколько мгновений сознание вернулось в недавнее прошлое, когда сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее начали оседать стены замка, а потом синее пламя смешалось с мутными потоками, низвергнутыми с неба. Когда он, держась за руки с Орвином, дошёл до края котловины, образовавшейся на месте неприступных башен и стен, грязная вода, покрытая ошмётками бурой пены, плескалась у самых ног, отнимая последнюю надежду когда-нибудь ещё увидеть Геранта, который… Нет! Сейчас не время предаваться отчаянью и пускать в сердце боль потери. Потом — когда всё кончится… И, как бы подтверждая догадку о том, что сделано ещё не всё, за спиной послышалось частое хлюпанье и проклятия — множество ног месило грязь, множество голосов сливалось в тревожный гул. Вооружённые люди в коротких серых накидках сначала обступили их полукольцом, а потом каждый выхватил из-за пояса по длинному хлысту. Орвин успел перерубить мечом несколько извивающихся в воздухе плетёных хвостов, но другие уже обхватили его шею и ноги. Юм успел только метнуть ком грязи в лицо одному из нападавших, но его тут же повалили в хлюпающую жижу. Смирники, хранители порядка, натасканные на безоружные толпы, знали своё дело. А когда их столкнули в эту яму, Ойван уже лежал здесь и медленно истекал кровью — варвара бросили сюда умирать, чтобы два благородных пленника видели, какая участь может их ожидать…

— Ау-у! — Юм не узнал собственного голоса, но зато узнал едва заметный силуэт, сквозь который просвечивала пустота. Нимфа неподвижно сидела посреди Ничего, прижав колени к груди.

Это могло быть просто сном или бредом, отголоском давнего страха и давнего блаженства. Если бы она захотела появиться вновь, она просто пришла бы — для Древних нет преград и расстояний.

Толчок в бок вернул его к реальности.

— Ты чего кричишь? — Орвин Хуборг стоял рядом на коленях, а сверху надзиратель просовывал сквозь решётку горящий факел.

— Чего, парни, поболтать захотелось? — поинтересовался Мухор. — Это всегда пожалуйста. Как там варвар? Жив ещё? Как подохнет, скажите — уберём, мы не звери — дохлятину вместе с благородными держать. — Он продолжал трепаться, но Юм его уже не слышал — в противоположном углу ямы, рядом с привалившимся к стене Ойваном, стоял Посох.

Когда их схватили, один из смирников попытался вырвать Посох из рук Юма, но тут же с воплем опустил в прохладную грязь обожжённые ладони, а потом главное сокровище Храма будто растворилось в воздухе.

— Ты как уснул, так он и появился, — шёпотом сообщил Орвин. — Может, с ним и отсюда выберемся…

— И так бы выбрались, — отозвался Юм, нисколько не разделяя радости эллора по поводу появления Посоха — если он не вернулся к Геранту, это могло означать только одно: Святитель погиб, и не стоит надеяться на его чудесное возвращение. — Герант мне сказал — Посох беречь, а не Посоху — меня из ямы вытаскивать. Палочка-выручалочка…

Впрочем, Святитель мог говорить одно, а думать совсем о другом. Возможно, только заботясь о Юме, он вручил ему Посох? Сама древняя реликвия была в безопасности, где бы она ни находилась — чужой не мог прикоснуться к этому лёгкому серебристому металлу, к этим знакам, обвивающим Посох по всей длине.