Чтение онлайн

Пожалуй, это кривое зеркало напоминало мне о том, что никогда нельзя сдаваться.

Родилась в нищей семьей алкоголиков? Учись, работай, а не бегай за гаражи с мальчишками. Не поступила в университет? Зато попала в подмастерья к мастеру-стеклодуву в университете химии. И уже учеником зарабатывала целых сто двадцать рублей. Средняя зарплата в стране, между прочим!

Там же познакомилась и с мужем… Петр Иванович, как его называли студенты, тогда был молодым аспирантом на кафедре. А после даже стал заместителем декана. Как я им гордилась! И первые три года даже была безоблачно счастлива. Это потом я уже узнала, что мой “Петечка” крутит шашни не только с молодыми преподавателями, но даже со студентками, которые на его занятия надевали юбки все короче и короче…

– Ну а что ты хотела?
– с насмешкой сказала мне тогда свекровь Инга Валерьевна.
– Сама лимита подзаборная, даже образование не получила, разве ты ему ровня?! Стеклодув и профессор - ха! Мезальянс чистой воды! Я всегда это говорила. Вот Петечка и тянется к умным, образованным женщинам своего круга. Будешь умной, будешь молчать. А нет, так никто не держит.

Это была правда. Меня никто не держал. И я ушла.

Развелась и уехала в другой город к старшей сестре, которая работала учителем в школе, и к тому времени вышла замуж и родила один за другим пятерых детей.

Через пару месяцев страна вдруг рухнула. Плохо стало везде: и в школе, и в стеклянной промышленности. Наступили голодные девяностые. Спустя несколько месяцев мужа сестры, начинающего “коммерса”, убили братки в малиновых пиджаках. Мы остались одни: две женщины и пятеро голодных детей.

Сестра мгновенно словно состарилась на десяток лет…Ну а я…

Я не боялась ни бога, ни черта.

Не просто зарабатывала, а пахала, как лошадь. Хваталась за любую подработку, чтобы только накормить и одеть семью. А еще заводила связи: полезные и нужные. Достать зимние ботиночки, купить пару кило мандарин к Новому году или вылечить зубы - все не проблема.

Связей мало не бывает.

Замуж больше так и не вышла. Моей семьей стали сестра и многочисленные племянники и племянницы. И я очень гордилась тем, как устроилась их судьба.

Сама же… Доживала свой век, мотаясь между дачей и квартирой. Подкармливала бездомных котов возле дома, смотрела сериалы и возилась с клумбами у подъезда.

Но иногда, особенно долгими зимними вечерами, мелькала мысль: а если бы все сложилось по-другому?..

Взгляд упал на уже упакованные коробки с новогодними игрушками, в груди вдруг словно зажегся огонь. Тот самый, что многие года горел в моей плавильной печи. Только в этот раз в него словно добавили перца. Острого, жгучего…

Рука прижалась к сердцу, а воздуха вдруг стало не хатать.

Коробки, да. Это была моя особенная традиция. Каждый год накануне Рождества я по старой памяти делала несколько десятков елочных игрушек. Раскрашивала их, а после ходила по улице и дарила их попавшимся по дороге детям. Ловила их улыбки и чувствовала одновременно легкую грусть и светлую радость.

Ох, да что ж такое-то?..

В груди жгло все сильнее, в глазах потемнело и уже падая, губы сами прошептали: “Вот бы второй шанс…”

Так вот значит, какой он - второй шанс… Молодое, пусть и обессиленное болезнью и недоеданием, тело. Новая жизнь. И новый мир.

И значит ли это, что там - на Земле - я умерла? Похоже, что да. Сердце. Инфаркт. Конец.

Я шумно выдохнула, как перед прыжкой в ледяную прорубь, а после решительно… ну, не вскочила, но все же встала, сумев не рухнуть обратно.

Дров и еды мне, конечно же, так и не принесли.

Что ж, если гора не идет к Магомету, к горе идет Ольга Семеновна. И, клянусь, я разберу ее по камушкам, если не найду в этом доме колбасу и соленый огурец.

– И почему картошке можно выколупывать глазки, а людям, которые тебе не нравятся - нет?!
– вполголоса возмущалась я, медленно спускаясь по лестнице на первый этаж, где по смутным воспоминаниям, оставшимся от Оливии Глассер, должна была быть кухня.

Спустя восемь дверей и одного напуганного дедушку, который, кажется, работал истопником, дворником и садовником три в одном, я, наконец, нашла королеву дома - кухню!

В такое время здесь никого не было. Странно, какзалось бы уже давно утро, но здесь нет никого, кто бы ел или убирался.

– Ну и грязища!
– возмутилась я, опираясь на дверной косяк, чтобы отдышаться.

Еще когда шла по коридору, я обратила внимание, что со стен клоками свисает паутина, а гобелены выглядят, как половые тряпки, но списала все на плохое освещение. Окон в коридорах не было, лишь под потолоком узкие маленькие бойницы, которые почти не пропускали свет пасмурного зимнего дня.

Но кухня была неплохо освещена: горела печь и несколько масляных лам. И поэтому она выглядела намного-намного хуже. Жирные столы и поверхности, закопченная посуда, на полу свалявшаяся грязная солома. А еще специфический “аромат” дыма и прогорклого сала, на котором жарили раз сто.

Зато холодильника почему-то было два.

Выглядели они как обычные шкафы, но судя по тому что внутри было морозно, выполняли они именно функцию холодильника.

А вот наполнение оказалось разным. В одном могла повеситься от голода мышь, зато во втором можно было легко собрать отличное застолье для Нового года.

– О-о-о! Да у меня сегодня будет просто царский завтрак, - восхитилась я, щедро намазывая на ломоть хлеба масло, а сверху укладывая кусочки вареного мяса. Как раз то, что надо моего тощему телу.

– Вот это я понимаю: безумие и отвага!
– вдруг рассмеялся кто-то.
– Забрать еду из холодильного ларя барона.

– Кто здесь?!
– я едва не выронила надкусанный бутерброд. Хотя кому я вру. Отнять еду у меня сейчас не смог бы даже чемпион по армреслингу.

– Я-я, - тем же тоном отозвался невидимка и снова хихикнул.
– Во дает! Еще и с кем-то разговаривает.

– Эй, вообще-то с тобой, нахал!

Неизвестный голос умолк.

– Со мной что-ли?

– С тобой, с тобой.

– А докажи! Что я сейчас говорю? Ну?

И умолк.

– … вообще-то молчишь, как рыба.

– Да, ну! И точно…

– Ты где, говорун?
– озадачилась я, заглядывая под стол и даже в шкафчики.

– В печку загляни, дурында!
– хихикнул все тот же голос.

– Кто обзывается, тот сам так называется!
– возмутилась я. Но к печке все же подошла

Прямо на мерцающих от жара углях находился… огонь. Живой сконцентрированный сгусток огня, в котором легко угадывались глаза и даже рот.