Чтение онлайн

— Ну да, вы же не знаете… Мы нашли человека по фамилии Каресс — у него химчистка и покраска на Первой Авеню. Так вот, этот Каресс звонил ей в пять минут четвертого — узнать, не будет ли заказов. Она сказала, что не будет, что она собирается уехать. Таким образом, время сужается — от трех часов пяти минут до трех двадцати. Вы действительно подозреваете Маколея?

— Я всех подозреваю, — сказал я. — Где от трех пяти до трех двадцати были вы?

Он рассмеялся.

— Между прочим, я, пожалуй, единственный из всех, у кого нет алиби. Я был в кино.

— А у остальных оно есть?

Он кивнул головой.

— Йоргенсен вышел из дому вместе с миссис Йоргенсен примерно без пяти три и улизнул на Семьдесят Третью Западную к девице по имени Ольга Фентон, — мы обещали не говорить жене, — где пробыл примерно до пяти. Что делала миссис Йоргенсен, мы знаем. Когда они вышли, дочь одевалась, потом в четверть четвертого села в такси и направилась прямиком в «Бергдорф-Гудмен». Сын весь день провел в публичной библиотеке — и занятные же книги он читает! Морелли был в кабаке где-то на Сороковых. — Он усмехнулся. — А вы где были?

— Свое алиби я приберегу на тот случай, если в нем и вправду возникнет нужда. Ни одно из них совсем железным не назовешь, но с настоящими алиби так чаще всего и бывает. А как Нунхайм?

Гилд, похоже, удивился:

— А он-то при чем?

— Слышал я, что он сох по этой девчонке.

— Где ж вы это слышали?

— Слышал.

Он нахмурился.

— Источник надежный?

— Вполне.

— Ну что ж, — задумчиво произнес он, — его-то мы проверить можем. Но, послушайте, что вам за дело до них? Вы не верите, что убийца — Винант?

Я решил предоставить ему те же условия пари, что и Стадси.

— Пятьдесят против двадцати пяти, что это не он.

Тут он долго и сердито смотрел на меня, а потом сказал:

— В общем-то, это мысль. И кто ваш кандидат?

— До этого я еще не дошел. Поймите же, я ничего не знаю. Я не утверждаю, что Винант не убивал. Я утверждаю, что не все свидетельствует против него.

— И утверждаете это два к одному. А что же не против него?

— Если хотите, называйте это предчувствием, — сказал я. — Только…

— Ничем я не буду это называть, — сказал он. — Я знаю, что вы толковый сыщик, и хотелось бы послушать ваши соображения.

— Мои соображения — это, в основном, вопросы. Во-первых, сколько времени прошло с той минуты, когда лифтер высадил миссис Йоргенсен на этаже, где жила Вулф, до той, когда она вызвала его и сказала, что слышала стоны?

Гилд сложил губы колечком, приоткрыл рот и спросил:

— Вы полагаете, что она могла… — Конец вопроса так и повис в воздухе.

— Полагаете, что она могла. Я хотел бы знать, где был Нунхайм. Я хотел бы знать ответы на вопросы, поставленные в письме Винанта. Я хотел бы знать, куда девалась разница в четыре тысячи долларов между суммой, которую Маколей передал девице, и той, которую она, возможно, передала Винанту. Я хотел бы знать, откуда взялось ее кольцо невесты.

— Мы делаем все, что можем, — сказал Гилд. — А я сейчас хотел бы знать, почему бы Винанту, если он невиновен, не прийти и не ответить на наши вопросы.

— Может быть, одна из причин в том, что у миссис Йоргенсен для него уже готова беличья клетка с колесиком. — Кое-что пришло мне на ум. — Герберт Маколей работает на Винанта. Вы просто поверили ему на слово, что этот человек в Аллентауне — не Винант?

— Нет. Он моложе Винанта, никакой седины в волосах, причем краской не пользуется, совсем не похож на те фотографии, которые у нас имеются. — Он говорил вполне убежденно. — У вас есть дела на ближайший час?

— Нет.

— Замечательно. — Он встал. — Я пошлю кого-нибудь из ребят заняться тем, что мы только что обсуждали, а потом, может быть, нанесем парочку визитов?

— Годится, — сказал я и вышел из кабинета.

В корзинке для бумаг лежал номер «Таймс», я вытащил его и раскрыл на странице объявлений. Там было объявление Маколея:

«Эбнер. Да. Банни».

Когда вернулся Гилд, я спросил:

— А помощники Винанта, с кем он там работал в мастерской? Их проверяли?

— Да. Но они ничего не знают. В конце той недели, когда он уехал, они оба получили расчет, и с тех пор они его не видели.

— А над чем они работали, когда мастерская закрылась?

— Краска какая-то или вроде того. Что-то такое «перманентно зеленое». Не знаю. Выясню, если хотите.

— Полагаю, что это не имеет значения. Мастерская солидная?

— Вроде продумано все основательно. Думаете, все это как-то связано с мастерской?

— Все может быть.

— Г-м-м. Ну, побежали.

— Прежде всего, — сказал Гилд, когда мы вышли из управления, — навестим мистера Нунхайма. Он должен быть дома: я велел ему не отлучаться, ждать моего звонка.

Гнездышко мистера Нунхайма находилось на пятом этаже мрачного, сырого и не слишком благоуханного дома, где не стихал шум от надземки, проходившей по Шестой Авеню.

Сначала послышался звук каких-то суетливых передвижений, а потом некий голос спросил:

— Кто там? — Голос был мужской, гнусавый, несколько сердитый.

Гилд сказал:

— Джон.

Дверь поспешно отворил маленький человечек с нездоровым цветом лица, лет тридцати пяти-тридцати шести. Из одежды взору открывались голубые кальсоны, нижняя рубашка и черные шелковые гольфы.

— Я вас не ждал, лейтенант, — заныл он. — Вы сказали, что позвоните. — Вид у него был испуганный. Его темные глаза были маленькие, близко посаженные, рот широкий, узкогубый, обвислый, а нос на удивление подвижный — длинный, висячий, как будто без костей.

Гилд тронул меня за локоть. Мы вошли и оказались в убогой и грязной гостиной. Повсюду были разбросаны газеты, одежда, грязная посуда. Через открытую дверь налево можно было видеть неубранную постель. В алькове справа помещались раковина и плита. Между ними стояла женщина с шипящей сковородкой в руках. Она была рыжая, пышнотелая, широкая в кости. Лет ей было около двадцати восьми, она обладала какой-то грубой, неряшливой красотой. Одета она была в мятое розовое кимоно и поношенные розовые же тапочки с перекошенными бантиками. Она тупо уставилась на нас. Гилд не представил меня Нунхайму и не обратил на женщину никакого внимания.

— Садитесь, — сказал он и смахнул какую-то одежонку, расчищая себе место на диване.

Я вытащил из кресла-качалки обрывок газеты и сел. Поскольку Гилд не снял шляпу, я последовал его примеру.

Нунхайм подошел к столу, где стояли две стопочки и пальца на три виски в пинтовой бутылке, и предложил:

— По рюмочке?

Гилд скривился.

— Только не этой блевотины. Чего это ради ты заявил мне, что знаешь эту Вулф только в лицо?

— Так оно и есть, лейтенант, это сущая правда. — Он дважды стрельнул глазами в мою сторону. — Может быть, я когда и сказал ей «Здравствуйте» или там «Как поживаете», или что-то вроде того, но ближе я ее не знал. Истинная правда.