Чтение онлайн

Куда деваться датчанину, прижатому к морю, от своей знаменитой русалочки? Где развернуться итальянцу, если страна — тощий сапог, с гороховых царей пасующий Сицилию, улицы средиземноморского типа — пеналы и, куда ни поверни голову, взгляд упирается в нумерованные руины. Как размахнуться и ухнуть японцу без угрозы заехать локтем в солнечное сплетение ближайшего соседа, где теснота — национальная форма существования (теснота харакири эпатична), без которой, если не идеальный рабочий коллектив, то анархия и банда на банду. Упаси Бог заноситься, но где-то повезло русскому человеку, когда, отмахавшись от татаро-монгол, разозлившись, впитав золотоордынскую событийность, он пошел в мир. Некуда идти ни датчанину, ни итальянцу, ни японцу, кроме как резать животом набежавшую волну, зато славянин, наплевав в Киеве — колыбеле городов земли русской на второй закон термодинамики, как попёр за горизонт, за которым дикие народы себя не узнавали, потому что одно гражданское лицо приходилось на кусок тайги размером с Японию, и ломил так до Тихого океана, по инерции заскочив на Аляску. Чего, спрашивается, не пошел он дальше, проголодавшись индейцами и первыми конкистадорами, почему не проглотился Панамским горлом и не упал в джунгли и пампасы Южной Америки? Ах, нет, аскетизм не только японцу к узкоглазому лицу. Одной шестой территории земли оказалось достаточно широкой русской душе. Та же Сибирь покрывает Европу, как газета почтовую марку. Куда уж больше?

Несчастны люди, не испытавшие ностальгии. Или самые счастливые, и об этом не догадывающиеся, оттого, что всю жизнь живут там, где родились. Каждый раз, когда Бумажный возвращался домой, его душу словно опускали в кислоту, разъедающую изоляционное покрытие, и обнаженная душа меняла рабочую частоту, страшилась и наслаждалась.

Дед, когда узнал про степановы планы насчет образования, столичной жизни, процедил сквозь зубы: «Знал бы раньше — бараньим яйцам морду лапушкой сделал.» Потому, наверно, предчувствуя — порол Степана в детстве постоянно. Хватал ремень и, рыча, молотил советской звездой на бляхе со всей силой, игнорируя вопли извивающегося в руке отрока. Правда, бил не по внучку, а по всему, что есть вокруг в нескольких миллиметрах от тела. Этого было достаточно.

Степан, не отрываясь, коршуном следил за матерью, и когда она, сморщившись, схватилась за бок, подскочил.

— Что сказали в больнице?

Мать хлюпнула носом.

— Только попробуй соври мне, Павлик Морозов! — надавил жёстче.

— Киста.

Мать — классический ипохондрик. Для нее ячмень на глазу ассоциировался с ампутацией головы. А тут киста! И хотя врач давно гнал на операцию, она решилась буквально только вот, перед приездом сына.

— Знаешь, как он меня уговорил? — защебетала она. — Говорит: что вы-что вы?! раньше делали разрез от колена до лопаток, а сейчас надрезик с гулькин нос, вводят трубочку и чмок! высасывают вакуумом.

Она уже сдала анализы и вот сразу же моментально за пирожками, без глотаний микробов прогрессивного паралича, клянётся раз, обещает трижды, ляжет на операцию, хирург своей работой живёт, халат приоткрылся — на футболке: «На диете целый год пробыла девица, врач никак не попадёт шприцем в ягодицу», операция — пустяк под местным наркозом и через десять минут можно на дискотеку.

— Смотри у меня… — протянул, прикидывая степень её вранья. Но после пирожков сбегал в библиотеку, прочитал в энциклопедии, что болезнь ниже средней паршивости, но возможны осложнения, если запустишь.

К вечеру принял решение: ехать в Черногорск к могутнику Двухголовому. Может правда, смогут методиками «струн» заменить операцию, раз мать их так боится. Доктора у нас спасут от любой жизни. Из них только, Докторскую, колбасу делать.

Единственно, сьест ещё пирожок с картошкой, вытрет жирные пальцы о штаны, да выйдет в город доразобраться с одной кистой, вынашиваемой собственным организмом.

Что и сделал. Но по сравнению с мирской жизнью это уже китайское гнездо иероглифа, означающего «Основу сети». Вроде того что взять и потянуть за нить, распуская, как старый свитер, липучую сеть, накинутую на сознание.

Красноярск — столица любви. Красноярцы — от мала до велика — сладострастцы. Архитектура — эротические грезы. Безапелляционно утверждается, Москва — второй Рим и третьему не бысти. Необоснованные претензии и имперская, не подкрепленная реалиями, узурпация. Известно, что Красноярск древнее Москвы. Когда Клеопатра в Великом Восточном Посольстве (дотошно описанное Аврелием Виктором) основала Красноярск, на месте Москвы только три медведя пердели в берлогах. Факт не широкоизвестный, но предмет гордости историков Красноярска — Казанова (после того как сбежал из венецианской тюрьмы) скрывался от преследования в Красноярске. И даже некоторое время пребывал в партикулярном чине советника при губернаторе. И даже короткий отрезок времени во время инфлюэнцы шефа занимал сам губернаторский пост, возможности чего особенно благоволили почтенные жены высших чиновников города. Не говоря уже о том, что в пансионе Хлобудковой (бережно восстановленный реставраторами деревянный дом на углу Горького и Маркса) воспитывался внебрачный сын Марии Медичи от красавчика Кончини. Хотя считается, что мамаша собственноручно отравила его в политических интересах королевского дома, сбивая оппозиционное пламя строптивых вассалов во главе с принцем Конде. Сынок, правда, усоп в девять лет из-за банальной дифтерии, почему факт проживания сыночка в Красноярске и не получил заметной акцентации. Мало ли исторического материала? В таком случае, вот еще факт, бережно скрываемый ведомством, именуемым по цепочке ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, короткое время МГБ, навязшее у всех в зубах КГБ, наконец, ФСБ. Гений всех народов во время ссылки оставил внебрачное дитё, волею вышеуказанного ведомства оказавшееся в Красноярске и выросшее на удивление приличным человеком (против папочки-то).

Так-то! А то Москва — второй Рим. Красноярск! — кусок неба упавший на землю, и Москве только соплю подтирать. Всю жизнь столица корчилась на управленческой дыбе, зато Красноярск, оставив себе любовь и наслаждения, правил державой фактически. Те же Бурбоны вершили судьбу страны не в Лувре, а на французской Ривьере, где южный ветерок задувал под юбки фавориткам короля и рябил в бокале молодое вино. Климат субтропического Красноярска нежней влюбившейся проститутки. Четыре месяца как бы зимы (скорее осень с шёлковыми дождями), остальные двести сорок дней солнце не туманят облака, пляжи манят золотым песком, ласкающие струи Енисея теплее парных ночей. Тайга подступает прямо к двухэтажным коттеджам окраин, угрожая заполонить город живой зеленью. И такое может случиться (уж слишком буйно разрастается растительность), если работающая как часы коммунальная служба города вдруг прекратит ежедневную борьбу с кедровыми джунглями и полным составом двинет на карнавалы, которые бразилестее бразильских и случаются чаще, чем бреется влюблённый.

Пекин представляет из себя квадрат, Чикаго — шахматы, Москва амёбообразна с щупальцами спальных районов, Красноярск картографически, сверху, один в один сердце. Сердце, раскаленное от любви.

— Шизофреника фриз ошейника носим горлостью, с гордой бодростью, — проговорил Степан и перевел реостатную каретку в первоначальное положение, из бараньих яиц в сердце, полное любви. Смена декораций.

Если немцы в средневековое время додумались носить в гульфике деньги, то русские в этом месте носили только то, что положено. Художник поносил там кое-что еще, и ему теперь ясно, что безумием можно играться как хочется (а в Красноярске восемь месяцев в году, само собой, тридцать градусов ниже нуля и сорокоградусные морозы случаются чаще, чем подбривается, смотрится в зеркало, и вздыхает чаще, чем дышит, влюблённая женщина). Теперь-то ясно, что это своего рода промокашка, промоченная ЛСД, мир, где входишь в горячие реки человеком, а выползаешь русалкой, покрытой серебряной чешуей. Где-то краем сознания понимаешь конечность иллюзии, при всем при том соглашаясь с материальностью апельсинов на елках. Главное в этот момент — перестать нервничать, исследовать, расчленяя, а самое приятное (белое-белое и приятно), что чувствуешь себя всё более и более богом. Или по крайней мере дэйвом, способным создавать в мгновение ока галикарнасские храмины, висячие сады, прочие чудеса, входящие в список семи чудес света, также выходящие из него. Но получая физиологическое удовольствие от того, что топчешь родную глину, необходимо препарировать дальше. Каретку выше, в мозг, где живут воспоминания. Тут такое дело: сердце, полное любви, раскалено и чадит, а вокруг аптечная чистота, дышать страшно — заразишь ещё.

— Сварите мне глаза, если это не сферический человек Платона!

Был бы Зевсом, взял бы стометровые ножницы, да разрезал, а ввиду того, что квалификация пониже, придется хитрить и рассекать символом расходящихся дорог. Кольца с гематитовой пирамидкой всё равно нет. Красноярск, если на него смотреть картографически, сверху, один в один фигура человека. Голова — Академгородок, река — позвоночник, подошвы ног — угольники ТЭЦ. Но главное — разделить мужское и женское начала. Вперёд!

Слова — ловушки внутреннего смысла. Имена — отражения души. Запах — качественная память. Слабый запах — воспоминание, сильный — ностальгия. Вдохни душой поглубже, художник. Что чувствуешь?

Ах, «Пачули»! Не духи — головокружительная отрава. Ах, Оксана! Где твоя талия — подобие талии изящной рюмочки за которую хочеться держаться и пьянеть от сюрреаллистических наслаждений. Припадание на колено! Губы припадающего трубочкой. Грудь планетой, с соска стекает вертлявая струйка сладкого шампанского, поймай её. Имена — цементирующая сила. Не одолеть без них хаос воспоминаний. Копыловский мост изогнул спину, ты на шее его держишь в руках вожжи, раздумывая: дернуть ли. Но не решаешься погонять, потому что тебя, как ездока, лишили смелости вот только что, самое большее три-четыре минуты пешком до дома на Ладо Кецховели. Музыкальный театр комедии, построенный после войны грустными пленными японцами. Кореяночка Котсин — «Цветочный башмачок», с которой так хорошо обо всём помолчать, и по-корейски, и по-русски. Красная площадь-дубль. Пионеры в гольфиках у вечного огня. Столкновение с девушками, Леной, Натой и наставником восточных мудростей между ними, угощающего нижние половинки женщин восточными слабостями. Девичьи пупочки, объёмом с рюмочку. В них коньяк, пьянка всю ночь и хмель, непонятно от чего больше: от коньяка или от самих рюмок. Фраза: «Так хорошо, что даже ничего не хочется». Монумент вождю мирового пролетариата. Владимир Ульянов, посол симбирской губернии, дворянин-революционер, режущий воздух акульим плавником ладони, — сердце. Желчь — целый квартал службы безопасности. Театр оперы и балета (новый год, от смеха уже икается, у балеринки на коленях написано: Подайте на пуанты. Три дня не танцевала. «Ах, эти Ленкины коленки!»). Краеведческий музей в египетских звёздах, звёзды — это додуманные мысли (поэтому они так светятся?), радуга в звёздном небе (редкость редкостей), концертно-танцевальный зал с пятью каменными масками, левая — с совершенно глумливой моськой. Шоу «Азарт», куда приходить со своей дамой всё равно, что приходить в ресторан со своим бутербродом. Пиплов по рёбрышко.

Объявление в разделе «Он ищет её», написанное с Вильчевским во время просушивания пивных бутылок по прочтению объявления раздела «Она ищет его», «Добропорядочная и порядочно развратная одновременно.» «Стёп, это как одновременно — сверху косички, снизу причёска — «Я упала с сеновала, отряхнулась и пошла»?»: «Мой амур попадает всё не в те места. Голубоглазая неунывающая стрела хотела бы попасть в яблочко (не более 47 кг.), впечатлительную хозяйку для встреч на территории нежных чувств. О себе: одинокий волк, некурящий, адоратор, на сём съевший собаку, ну полсобаки.» Неумывайка Нечёсова, панк, страшно заинтригованная, как это её можно адорировать в принципе.