Чтение онлайн

— Кончай митинговать. Мокро же. Наши уже внутри. Пошли президента судить за то, что он туалетную воду народу неизвестно где набирает.

Природа, соблюдая правила пунктуации, в заключение поставила точку грома.

Дальше произошло само собой. Охранники как один стукнули прикладами о брусчатку и откровенно обтёрли лбы рукавами. Зубков Юрий Герасимович прошел мимо офицера-бельгийца и попросил службиста отогнать машину. Солдаты начали разбредаться кто куда, а Кочкин, увидев Бумажного, крикнул:

— Прихвати тюбетейку для красоты.

Степан, попросил у соседа травяное кепи, прошел арку башни и хотел было сказать Кочкину что-нибудь мажорное по поводу счастливого разрешения сложной ситуации, но гендиректор, хитро подмигнув, потащил художника за рукав к «Волге».

— Ты чего? — не понял Степан.

— Сейчас поймешь. Эй, дружок, можно воспользоваться твоим авто? Не бойся, я оставлю у Царь-пушки, а ключи под коврик суну. Ага?

Службист, не оговаривая, безразлично махнул рукой. Кочкин показав Степану подбородком, чтоб садился в машину, прыгнул за руль. В заднюю дверь ввалился Вильчевский.

— Ты, Степашечкин, меня целый день бросаешь!

Они рванули с места, потому что в арку уже пошли «строители».

— Толпища! Первый раз такую вижу.

— Толпа, Ваня, не выражение бессознательного.

— Тебе бы только в бессознательном покопаться, анатом ты, Степаня хренов!

Однако тема Ивану понравилась. Пока они мчались, похоже, в противоположный конец кремлевского пятиугольника, Вильчевский развил её в направлении, что вот они какие молодцы, не то что некоторые. Нет выпученных бессмысленных глаз, нет неконтролируемых качаний, в особенности, нет того особого состояния, когда по нарастающей, самовоспламеняясь, появляется, невозможное вне толпы, яркое настроение. Весело, жутко, хочется что-то крикнуть, куда-то метнуться, что-то отмочить такое, чтобы оценили и заметили другие. Вплоть до того, что собственной жизнью!

Степан оглянулся на друга, фыркнул. Друг его как раз из той, другой компании.

— Потом-то ясно, что можно было без особых эксцессов. Да поздно. Танк уже переехал грудную клетку два раза. Герой в ящике скошенном к краю, заваленном цветами, лежит с вдохновенным выражением лица…

— Как у тебя?

— Получишь щас! Не перебивай. О чем я..? А! Кровь за кровь! Бровь за бровь! Жучка за внучку! Член за…

— Опошляешь порыв народных масс?

Ничего Вильчевский не опошляет, он только за то, чтобы человек не собирался в стаю. В толпящейся многочисленности человек отполовинивается. Проверь себя. Если тебе нравится бесноваться на стадионе вместе с фанатами, — значит, ты глуп. Нет в тебе интеллектуального эгоизма. Ты — баран.

— Ну, вы даете, сударь! — не выдержал Кочкин.

— Слушай его больше. Он на «Спартак» каждый раз бежит.

Вильчевский развалился на заднем сиденье.

— А я вовсе не так думаю. Через пять минут буду говорить противоположное. Не люблю центризма! Я сам бы с удовольствием побыл диктатором.

— Лично я тебя бы выбрал, — улыбнулся Степан. Ему представился Вильчевский-президент и развеселый его народец.

— Я бы не стал натравливать на свой народ танки. Другие прихоти удовлетворил бы. Делаю ведь что хочу. Я — диктатор!

На заднем сиденье подбоченилось. Взгляд из-под полуопущенных век величаво-тухлый.

— Ванька-встанька ты.

— Я бы для начала издал указ о национализации оранжерей.

— Каких оранжерей?

— Ну не огурцовых же. Цветочных. И приказал бы своим полицейским ежедневно бесплатно раздавать букеты моим подданным женщинам. Одиноким женщинам дополнительно по огурцу.

— Может правда продвинем его по общественной линии? — подмигнул Степану Кочкин. — Хорошо, одели траву на голову.

Степан исполнил, а у Ивана и так надета на одно ухо.

— У Оружейной палаты авто заныкаем. Пойдем, сходим на этот раз втроем.

Подошли к воротам Боровицкой башни. Так же стояла шеренга солдат, впереди офицер. Нет, даже два офицера. Дальше зеленое море, в глубине плавали верхушки притонувших бронетранспортеров, на броне сидели солдаты с травяными волосами.

— Ах вот оно что-о-о..! Ну, маладэ-э-эц Коча с Качи! — осенило Бумажного.

— Конец цивилизации, которую мы знали. Наши в Кремле!

Ударила последняя неуместная молния, слабо громыхнул жестью гром.

— Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. А если будешь драться — я буду кусаться! — докричал Степан.

Вильчевский, натурально, не удержался:

— Не всё солнышко, что встаёт. Пошли административно взыщем с солнышка, дружбаны!

Тут ещё послышалась музыка. Это президентский оркестр грянул у царь-пушки маршиком, издалека скорее похожим на латиноамериканские карнавальные пассажи.

— Порядок. А Троицкие ворота без нас откроются.

Самое время поинтересоваться у «строителя», каким образом тот оказался внутри. Но Кочкин даже не стал отвечать. Итак ясно, что хирургически.

Природа синхронизировалась с событиями, происходящими на грешной земле. И где-то эта синхронизация поднималась до уровня символизма. Первый луч солнца пропорол простыню облаков и золотой клинок коснулся главы «Ивана Великого». Новые клинки втыкались, и новые, на глазах изрезав серое в клочья. Трудно не поверить, что природа не подсматривает за нами.

Широким долгим коридором шли плечом к плечу. Шёл Степан Бумажный. Шёл Панаид Кочкин. Шли брат и сестра Лузины. Шёл Вильчевский с «Леонардо» в руке. Шли Гейжа с Будановым. Шли Шишлевские. Шла Шурочка Шандер. Шёл бард, Эдуард Айзель. Шёл учитель истории Скубиро. Шёл Олег Корабельников. Шёл Черненко. Шёл Юра Злотя. Шли Хахонины. Шёл Сергей Шмидт со своей «прекрасной шеей» и её сестрой Виолеттой. Шли Штеркеля-Лукьяненки. Шёл Зубков Юрий Герасимович. Шли художники: Дмитрий и Галина Григоровичи. Игорь Тутарев, в руках гитара, из гитары ритмически упрямится — До! До! Шаг! До! Шаг! Шаг! Идёт народ. Необъятная секретарская, какие-то случайные люди, тяжелая дверь — створки от себя.

— Здравствуйте. Рабочий контроль. Правёж истории.

Президента разбирали в Кремлевском Дворце Съездов.

На сцене сгруппировали микрофоны на штативах. Техник поцокал ногтем в сетки микрофонов.

— И рез, и рез, и рез, два, три.

Фотокорреспондентов и кинооператоров, материализующихся из воздуха, попросили не выползать на середину сцены, и всё равно их приходилось оттаскивать за полы назад.

Президенту подали стул, вежливо предложили сесть. Столица Александр Иванович породисто вздёрнул подбородок, но глазами разного вида тайком рыскал по огромному залу. Судя по тому, как сжимался в руке золотоперый «Паркер», ясно — президент собирается дать бой.