Чтение онлайн

— Знаю. Сам сидел.

Этого «черный трубковерт» не ожидал.

— Как..?! — вырвалось у него. — Шутите? За что?

Степан с цирканьем допил кофе, сдерживая губами рвущиеся в рот кофейные крошки, оглядел сбитого с толку следователя и расказал, как в бытность студентом в их общежитии случились посиделки. Гуляли три группы, две с декоративного и театралы. А тут, как на грех, магазинчик ограбили. Он в этом же общежитии, с торца. Милиция пошла проверить на всякий случай. Жильцы автоматически разбиваются на три категории. Одни спят, конец ночи, как ни как. Прослойка тамабук в возбуждённом состоянии, дым коромыслом, ну а третья… Затянул время.

— А третьи фигуранты что делали? — поторопил «чёрный трубковёрт».

— Третьим-то был один я. За что арестовали, и посадили в кутузку до выяснения.

— Не понял, за что же посадили?

— Читал я книжку. Фенимора Купера.

У следователя совсем вытянулось лицо.

— А при чем здесь чтение?

— Да как при чем?! — вскинулся. — Идут служивые, обзыриваются, вынюхивают и констатируют: одни спят, что, согласитесь, нормально, другие нормально пьют. Что у нас чаще леса? Звёзды что ли? Фигня какая! Пивные бутылки! Вдруг посреди гигантской пьянки в пятьдесят персон, чуть только в сторонке, сидит типчик, абсолютно трезвый, и спокойненько читает Купера. Не спит, не балдеет, как все, а сидит и читает. Эт-то, знаете ли, более чем подозрительно!

«Черный трубковерт» рефлекторно хихикнул, сжал узкие губы до того, что оказался совсем без рта, и расхохотался по крупному. Запал его весь вышел. Встал, протянул визитку.

— Не потеряйте. Уверен, мы ещё увидимся.

Сибирский дед наверняка подумал бы: «Дружба дружбой — жопой врозь», а канибалы не поняли бы: зачем миссионер убеждал возлюбить ближнего? — он итак всем понравился.

— Не обижайтесь на мою безотчётность. Постоянно путаю Малагу с мамалыгой, австралийцы у меня жили в Австрии, раз на литературе даже самого Сервантеса сервантом обозвал. А педагог ещё школьными аккордеонистами руководил. Видите какие у меня уши расперетопорщенные?

— Печально, Степан Андреевич. Будте здоровы.

— Прощайте Александр Александрович. Успехов в боевой и политической подготовке.

Следователь и помощники ушли.

Степан взял кофейную чашку следователя, нежно оглядел со всех сторон и с хрипом горловым: «Надуй фофана!» бросил в стену. Пока еще бренчали фарфоровые кусочки, укладываясь по мастерской, выскочил в окно, плюхнулся животом на парапет и сообщил городу:

— Состояние экстаза испытал уже два раза. И хотел бы третий раз. Заживёт вот только глаз.

Если ты нужен людое… — корекция — если ты нужен людям — значит ты вкусный.

Проснулся от мелодичных звуков. Ноздря, полузажатая между щекой и подушкой, выдувала красивые свистульки. Перекатился на спину и смотрел, как в окно бьется шмель. Восходящий поток воздуха от теплых крыш затащил его на нетипичную высоту. Насекомое таранило лбом стекло, не понимая, что не пускает в синенькое небо. Следя за шмелиными потугами, анализировал причины третьесортного настроения.

Сколько усилий и времени потрачено, а результат? Профессор с тюхтюшкой нордической в узилище. Обидно, что всё, выходит, зря. Только эти двое имеют представление, что за тарелки лизали. Какое ещё там научное открытие? Пока только криминал дешевый.

Чего же хорошего? Хорошо, что его важность на свободе. Эх-ма, хорошо называется! По колено в говне, по локоть в масле!

Шмель издолбившись в стекло, криво полетел по мастерской. Силы оставили насекомое и он на бреющем свалился на простыню, в колени Cтепану. Ударился, тяжело перевернулся, но не смог взлететь, а только грозно зажужжал худосочными крыльями.

— Э, э, — опасливо произнес, сев в кровати и осторожно спихивая пальцем с колена неудачника.

Шмель собравшись с силами, взлетел в сторону степанова лица. Упал на бок, пропуская.

— Смотри куда пилотируешь, харя хвостатая!

На этот раз шмель попал в открытое окно. Почувствовав свободу, реактивно взвыл и исчез в небе.

Встал, возвратил на место перекрученные беспокойным спаньем плавки и подался к умывальнику.

«Что ж так жабры горят? — размышлял, вытираясь полотенцем. — Что-то надо предпринять.» Задумался, примяв пальцем щеку. «Квасу бы на березовом соку. Или что? Работа только шрифтовая, по мелочи. Стошнит. Картину помазать? Какие картины, когда не настроение, а бычья морда!»

Подал голос телефон.

— Обнимаю через шкаф. Не спишь, кровавая собака?

Степан растер грудь.

— Встал. И за ушами помыл. И пописал. Привет.

— Привет-привет. Чего новенького?

— Новенького? Да чего… В две тысячи десятом году из-за грузин перебьют пол-Европы. Но опомнится народ советский. Из-за заражения среды жить станет возможно только в северной Африке и Сибири. Но в две тысячи семьдесят восьмом уже тупые африканосы начнут третью мировую. Пора сваливать обратно в Сибирь.

— Поднималась кровавая заря. Не любишь ты народ советский!

— А чего его любить, если он нас всех убьёт?

— Нас лично не убить, потому, что мы…

Они хором крикнули в микрофоны:

— Художники!

— Правильно. Ну а ты сам-то персонально без народа советского как там сам себе?

— Ноль целых, три десятых. Жизнь — самая смертельная болезнь. Вылечить практически невозможно.

— Не, так неоченно нельзя, грустяга! — и оглушил, засыпав междометиями.

Степан, предохраняясь, отодвинул трубку от уха. Иван недоволен тем, что позавчера-вчера не мог дозвониться. Где, спрашивается, дружка ситного носит? У Томы день рождения и господин Бумажный быстро приглашается сегодня на вечер, пока снова не показал пятки.

— Ты попал под замечание. Последнее тайм со мной почти не пьешь, картин не пишешь. Ты чем молодица, занимаешься?

— Нагрузки, по-французски и по-русски, — начал было.

Всё равно, пердяча кишка! У лучшего друга выставка, а он даже на открытие не приехал. Степан вспомнил тот день. Скончался телефон-инфартник, и он решал проблему, покупая мобильник. И вечер, когда они с Лузиным натёрли перца с лабораторией.

— Не мог я. Честно, не мог.

Ой, не нравится Ивану Вильчевскому последнее время кореш. Мессианские идеи не подбираются? Так поддаваться не следует — надо отстреливаться репейниками. Нечего бояться. На что Степан меланхолично заметил, что не стоит бояться тех червей, которых ты ешь. Бояться нужно тех, которые тебя съедят. В трубке замолчало, потом послышалось пыхтенье человека, трудно обдумывающего осложнение. Наконец, вкрадчивый вопрос:

— А ты там на крест не лёг? Сердечный приступ не заболел у тебя, веселых венгонококков, прыг-скокуищих, нет случаем? Меня окатило! — возопил, хоть лишки продавай. — Ты вознёсся!

Вильчевский знает, Вильчевский встречал. Убедят льстецы кондового провинциала, что мол, гений беспримесный, мол, фигура алямофонистая. Так, берегись, чтобы не упасть. В Древнем Риме позади колесницы бежал государственный раб и покрикивал так во время процессии. Умерял гордость триумфатора и напоминал тому, что он только человек.