Чтение онлайн

«Сырую Дашу», естественно, замастырят.

Такси нырнуло в уличную мешанину, а Степан двинулся в мастерскую. Но через сотню метров плюхнулся на бордюру. «Что же я хочу? Полдольки лимона я хочу.» Взгляд остановился на магазине за дорогой. Встал и двинулся к нему. Друг его спас, и уехал. А вакуум остался. Но на то он и вакуум: жадное ничто со свойствами пылесоса. Зазеваешься — будет снова доверху, пустого места не останется.

Значит надо купить красивое яблоко.

За кассой сидела печальная девушка, отбивала чеки, но смотрела в себя, делая работу автоматически. Плохо было птице в её стеклянной клетке с клацающим на всех кассовым аппаратом. Не одного его, значит, подташнивает. Выбрал яблоко с этикеточкой, показывающей, что яблоко уродилось под страстным испанским солнцем, заплатил и положил фрукт перед кассиршей.

— Вам.

И сразу ушел. А в спину ему смотрела девушка, не было больше печали в её глазах. Только удивление и благодарность.

Двинулся к университету.

«И сгущёнка не потекла и селезёнка увеличилась. Желчи полные сапоги, хлюпает. Поражение в башке, в воде холера. Бросай казниться! Нельзя играть у колодочки смычка, спёрто. Зачем? Отступи на простор, выдай звучание полных струн, открытых бирюзе небес. Если в доме жара, не открывай двери, а убей дракона раздражения, и тело твоё останется холодным. Самый главный библейский грех — уныние. Ну, бездарно, ну, жалко всех, шедевра жалко. Но тебе-то что, по большому счету? Грех предаваться унынию, когда вокруг столько других приятных грехов. Испереживался он! Эгоисты всего мира не соединяйтесь! Мы не придём к победе коммунистического труда. Займись своими делами, ну их всех! Да же? Нет, не ну их, не ну их. Чухня на душе поэтому.»

По небу приползла одинокая тучка, всплакнула чуть.

«Может закурить раз в жизни?»

— Эй друг, угости сигареткой.

Сигарета кончилась и туча исчезла.

— Фу, каловый завал! Что хорошего?

Отшвырнул окурок. В сыроватой траве случился микроскопический атомный взрыв. Дымок вздернулся грибком и лопнул. Во рту гадко от никотина.

— Чини настроение, блиномать! Начнешь гладью, кончишь гадью! А потому что всё бездарно! Эй! — студенточкам, идущим навстречу. — Починяю настроение, примуса, поливные астероиды, подкармливаю голубятни и голодаю голубей.

Девушки перехихикнулись, обтекая художника с двух сторон. Подошел к фонтану. Фонтан трудился. Бронзовые кошачьи морды плевались водяными струями. Перед фонтаном упали воробьи и сцепились в драке. Прибежал мальчик, осклабился на зрелище зубами в металлической оплётке, дождался конца боя, облегчил нос, пошмыгал, перепроверяясь, и довольный собой подался дальше.

— Ты что пресней воска? — Я-то? Да нет, я просто павлин, обожающий ядовитую пищу. — Ты счастья своего не знаешь, понастроил тут, понимаешь, раскаленные башни ада, спасу нет, до чего рефлексируешь. Так глупо! Залей угольки и иди к Августу-Бобу Бензольному. Пиши картины, не устраивай нервности до колотья в груди. Прямо девочка-институтка, самоедка субтильная. — Спасибо за совет, а то я правда коза, кончившая жизнь под мостом. Намагнитился до не могу. — Иди размагничивайся. Или натри карбункулом за ушами. Очень пользительно, рассеивает меланхолию. Камень воинов. Ты же воин? — спросил себя с нежностью, всё более ласкающей и ядовитой. — Дадыромегеровна я. — Нет, ты не Дадыромегеровна. Ты Мегеродадыровна. Разница диаметрально противоположная. Давай-ка, подбери сопельки, бери пример с Парацельса, загони в рукоять шпаги мелких бесов. У тебя шпага-то имеется? Соберись, — и вперёд! Отвлекать тебя больше некому — в тюрьме сидят. И ты садись за работу. Без тебя большевики обойдутся. — Я потрясен силой вашего убеждения. Стыдно за себя. Обидиотился дальше некуда. Прямо томление святого Фомы. Довольно! Сейчас расслаблюсь и соберусь. Грустную курицу если сварить в супе, она вряд ли повеселеет. А я обязан! Буква четыре, видите ли, мне не нравится и мое настроение, потому что слишком часто меняется. Осознал. Раскаиваюсь. Сейчас, сейчас. Один момент!

Диалог с самим собой произнес вслух, морщась. За клумбой несносно орали ультразвуковые дети. Их криками можно дробить камни в почках. Решительно шагнул на газон, уселся по-восточному: ноги в бутон, ладони вверх.

— Жрецы знали, как очистить сердце. Практика бесконечной молитвы. Повтори одно и то же тысячу раз. Тысячу раз. Всё-о-о-о.

Неподалеку прошли пенсионеры, пели песню про взаимоотношения девицы и залёточки. Характер она у залёточки вызнала — характер ой какой, она не уважила, а он, значит, ушел к другой. Тинейджер вон идет, насвистывает из классического битловского. В губе серьга, на пальце перстень с черепом, на шее первый засос. Несет он его гордо, медалью.

Упал на спину в траву, спину приятно охладило. «Красивое же здание! Всё вверх, в ляжки боговы. И я в нём живу. В башне вавилонской. Башня — высочество, я — художник, значит, я — художник её высочества. Стоит ждет, принцессочка.»

Лежал долго, спокойный, наконец. Система отлаживается. Пусть у художника будет во всем порядок и нормальность, а у того пацана, переставшего орать ультразвуком, — своё. Мальчишка, высунув на полкилометр язык, хищно потрошил китайский наборчик; пистолетик, целлофанка с шариками-патрончиками, липовый бинокль. По всему видно, больше всего ему понравились пластмассовые наручники. Глазки у мальчишки затуманились, он прикидывал, на кого их можно надеть: на родителей, на сестру или на приятеля.

Поднялся в мастерскую. Чистый холст Августу в объятие. Решил написать знаковую картинку. Личину какую-нибудь. Пописал. Через некоторое время понял — не пошла работа. Грубо выразился. Ну и пусть. Следующая получится. Взял флейц и начал закрашивать белилами влево-вправо. Потом всё медленнее красил, ещё медленнее, пока не остановился. Белила тонко смешались с примитивными цветами знака. Осталось подрисовать пустячки и картина состоится. Вот так в живописи-то. Во рту по прежнему никотиновая гадость. Так тогда парсуне называться: «Брось курить, сволочь.»

Надолго заголосил мобильник.

— Кто там такой долготерпивый? Алло!

Чудные вещи создал человек. Художник уговорил себя, поработал — успокоился. Но вот тянет к уху кусочек пластмассы, железа мелкого, кристаллов, что там еще внутри? И чело снова опоясывается тучами печали, рот собирается в скорбную складку, в глазах растерянность.

— Аби… Аби..! Ну, Абиге же! Подожди… Меня тоже тошнило недавно. Страшно? Хочешь, к тебе сейчас приеду? Нет, я быстро… Хорошо, сама. Встречаемся на смотровой площадке. Приезжай, горе луковое!

Шел и думал: Абигель, кто она? Почему волнует его всё больше? Суть её — тропический лес с гигантскими змеями, пауками, поедающими райских птиц, бабочками размером с человеческую голову и желтыми глазами пантер. И втягивает, и втягивает в свои агатовые тени.

— В реках Африки живет злой зеленый пароход, — прокричала детям габаритная воспитательница. — Кто это? Кто б навстречу не поплыл, всех проглотит..?

— Крокодил! — хором закричали ребятишки.

Шла детсадовская колонна.

Сталистая проволока червеобразно извивалась под ногами. Степан, перешагнув через неё, оглянулся на дыру канализационного люка со снятой крышкой. Рабочие заканчивали какие-то работы. Сняв ограждение, они втроем потащили к стоявшему поодаль грузовику ящик с инструментами. Один рабочий напряженным от натуги голосом крикнул:

— Эй, красавец, — поставив ударение на «ец». — Куда попёрся, не видишь ограждение?!

Степан развел руки в немом объяснении, прошу мол прощения — задумался и, перешагнув через желто-красную ленту ограждения на противоположной стороне, встал у дороги, пропуская машины. За дорогой — смотровая площадка университета с лотошными рядами, где он первый раз увидел Абигель, и где ожидал её сейчас, спустя время, за которое и произошли их злополучные приключения.

Конец рабочего дня, люди поехали с работы, машины шли сплошным потоком. К переходу подошла старушка вся в розовом и с таким же пуделем.

— А-а!!! — выстрелом ударил в уши безумный крик. — А!!! А-а-а!!! Помогите!!!

Пудель заскулил, завертелся на поводке. Там, где рабочие занимались ремонтными работами, где сняли ограждение, прошла детсадовская колонная с габаритной воспитательницей во главе и еще одной, по-видимому, помощницей, на глазах у Степана рухнувшей на асфальт в обмороке. Еще не понимая, что произошло, но понимая, что произошло страшное, уже побежал к ним. Детская колонна остановилась, голова её и середина смешались, детишки, жалко улыбаясь, оглядывали то лежащую фигуру, то воспитательницу, зашедшуюся в бритвенно-режущем крике.