Чтение онлайн

Или все же прокатиться на пароходе? Последнее время я совсем опаршивел. Затворился, как рак-отшельник в скорлупе, выползаю только к Балде. Баян при мне ширнусь, кайф выхвачу, английский, глядишь, припомню, с американцами побазарю.

– Ну так чего - едем?
– наседает Балда. Молчание - знак согласия.

– Ловлю машину.

Лови, старое помело, лови. Удачной тебе охоты.

С неким азартным восхищением, словно дело происходит в цирке, американцы наблюдают, как Балда безуспешно пытается остановить таксомоторы, едва ли не хватая их, пролетающие мимо, за колеса...

Кажется, Балда договорился с шоферюгой. Оперативно, ничего не скажешь. Первыми рассаживает гостей родины. На заднее сиденье. Интересно, а мы что же - на переднее, с водилой?

– Двигайтесь, двигайтесь!
– наущает Генаха.

Четвертой втискивается Лелька. Американцам весело. Трекают что-то по-своему. Нежные губы девушки утончены улыбкой, но прелестные мутные глаза подернуты сонливостью. Кто же будет ложиться ей на колени - Балда, или мне окажет честь?

– Давай, Юрчик, на переднее, а я тут, - заныривает в салон.

– Э-э-э, куда-а?!
– орет таксист.
– Сдурели, что ли? Машина на пятерых! Вылезай! Я сказал - вылезай!

Так Балда, выходит, не договорился? Балда - он и есть Балда.

– Мастер!
– вопит лежа, как солдат в цепи, - плачу два счетчика! Два и никаких гвоздей!

– Вылезай!!!
– ревет шоферюга.
– Ну!

– Три счетчика! Мастер! три счетчика! Три!!!

– Вылезай! Я последний раз сказал - вылезай!!! Балда выкарабкивается задницей вперед.

– Ну тогда, мастер, подожди, мы вторую тачку поймаем!

– Мне некогда, у меня смена кончается.

– Ну не шуми. Два счетчика! Три счетчика. Ну три, три!!!

Таксист надламывается, а Балда отпрыгивает в сторону - тянуть руку в просительном поклоне. Американцы покорно сидят в машине, крутя головами, Лелька перетаптывается рядом, а я какого-то полосатого черта простаиваю истуканом неподалеку, вперясь в налепленную на серый ограненный столб рекламу кандидата в народные депутаты. Фамилия у кандидата непонятная, но забавная: Волобуро. Это угрюмый человек с густыми обвислыми усами и покорным взглядом. Наверно, он будет исправной машинкой для голосования. В листовке восхваляются достоинства кандидата, но потрудились и насмешники: в углу, наискось, наподобие резолюции нацарапано: "То ли спьяну, то ли сдуру - голосуй за Волобуру!"

Пора бы уже вмазаться да повитать в грезах. Катанье на пароходе, как видно, нам не предначертано судьбой. Э, да я недооценил своего стойкого партайгеноссе. Он зафрахтовал второй мотор. Просто невероятно. Бежит, пьяно повиливая, к тачке с американцами, бросает мне торопливо: "Давай, старик в машину. Едем!", доковыливает до машины и, сунув череп в проем задней дверцы, объясняет адрес водиле.

Трясемся по нарядному проспекту. Ночь в полном разливе. За пыльным стеклом - мигающие реденькими разноцветными бусинками гирлянды, мертво обвисшие, флаги, сонная подсветка витрин, кипящие неоном буквы на крышах. Людей почти нет, и поэтому видно, как много на тротуарах мусора. Приближаясь к перекрестку, скрипучая машина замедляет ход и под самым светофором сипато притормаживает. Красный. А машина с американцами, успев прошмыгнуть по желтому, уносится дальше, ныряя по измятой трассе и колыхаясь грязно-малиновыми фонарями.

– Жми!
– шипит Балда.
– Наши уходят. Жми! Ну! Давай!

– Ты что - дальтоник?
– грубит таксер.

– Никого же нет! Ни одной машины!

– Правила не для машин.

– Три счетчика! Нет, четыре! Мастер, четыре счетчика!!!

– Прекрати. Сейчас будет зеленый.

Вижу, как самоотверженно Балда борется с желанием треснуть шоферюгу по затылку. Если он не поборет это желание, нам всем конец. Таксисты народ слабонервный. Выхватит из-под сиденья монтировку или гаечный ключик, каким даже поезда под откос пускать не зазорно, - и попрошибает темена. Балда, слава Создателю, побеждает желание, - и мы скрипуче пилим дальше, ударяясь колесами в асфальтовые рытвины. Автомобиля с гостями Советского Союза и теперь уже нашими личными гостями что-то не видать. Возможно, он плетется к набережной другими дорогами.

Вот и пристань, одетая в неполированный гранит. Народу - тьма тьмущая. Попарно и небольшими колоннами прохаживаются взад-вперед, бренчат на гитарах, сбившись в кучки, группа с магнитофоном пританцовывает, а вон и мутный блеск стакана. Американцев не видно. Балда просит водителя проползти самым тихим,- прижавшись л тротуару, отделенному от дороги вереницей низких кустов. Мы проезжаем полкэмэ в одну сторону и километр в другую. Ни машины, ни американцев. Ни уж тем более пиджака с бутылкой водки в кармане. Выскальзываем из машины на серый шершавый гранит. Пароход выписывает кружевную вязь в умеренной дали от берега, чаруя своими сочно освещенными белоснежными надстройками, но с его бортов стравливают излишки другие счастливчики.

Американцев нет нигде. Балда начинает нервничать.

– Нет, это мне не нравится, совсем не нравится. Куда они могли подеваться? Не понимаю. Ничего не понимаю.

– Сбежали с твоим пиджаком!
– ликует Лялька.
– У них в Штатах таких нету! Хи-хи-хи!

– Дур-ра!
– рычит Балда.
– У меня там паспорт.

– Паспорт? Во дает! Зачем же ты его взял?

– Зачем, зачем. Затем. Все мое ношу с собой. Если мы их не найдем, я..., - дальше-матом.

Мы не находим американцев. Персонально я не склонен подозревать жителей Нового Света в краже советского пиджака, однако - пес их знает. Может, это и не американцы вовсе, а шайка отечественных гангстеров, не брезгающих даже столь мизерной поживой. Только вряд ли. Балду же никто не тянул за рукав, - сам пиджачок скинул. Втираясь в доверие.

Тут я вспоминаю, что альбинос, растолковывая что-то на языке глухонемых, доставал из-за пазухи визитку с названием гостиницы и даже пытался прочесть это название. Мы тогда еще посмеялись над тем, как картаво он это делал. Ну-ка, ну-ка, что же именно... О, вспомнил: спёрт вместо спорт. Вот тебе и спёрт.

Балда достает тачку буквально из-под земли. Я не верю своим глазам. Чародей и волшебник. Мчим в клоповник "Спорт".

Дежурный портье, как видно, дрыхнет на мягком кожаном диване. И правильно делает: половина второго ночи. Но Балда пьян, ему все равно полвторого ночи или полвторого дня. Трясет стеклянную дребезжащую дверь, словно ореховое дерево. Сейчас, потерпи, достанется тебе и на орехи.

Переговоры с разбуженной стражницей ведутся через толстое стекло, отливающее голубовато-ртутными огнями фонарей. Лица сторожихи из-за этого бликования не видно, зато по голосу можно определить, до какой степени разозлен человек. Ах, мы не живем в гостинице? Тогда какого черта?!! Все! До свиданья!!! Но нам только узнать, только... До свиданья! Скажите, у вас живут американцы? Сейчас нам покажут американцев! Что, вызвать милицию?

Балда порывается разнести дверь в брызги, и я насилу оттаскиваю его прочь. Пора домой. Приедем сюда завтра, А сегодня кое-кому следует упереться бровями в подушку, а кому-то позарез необходимо прикоцаться.

Четверть часа бредем на своих обожженных обувью ходулях, выслушивая осквернительные тирады пьяного Балды, пока нас не подбирает халтурящий на "запоре" частник. Со свистом и воем, сопровождающим эти уникальные машины, добираюсь до своего парадного, а брат с сестрой едут спать в общагу консервного завода. Если их туда пустят.

Балда у меня ни свет ни заря. Традиционные жалобы на треск в голове, обкладывание дьявольским матом вчерашних собутыльников из Калифорнии, рев белугой-отпевание сгинувших вещей. Пиджачишко, оказывается, был десятилетнего возраста, и хотя локти уже прохудились, зато лацканы опять вошли в моду. А паспорт...