Чтение онлайн

Всаживаем в измученные кровопроводы животворящие дозы и колесим, теперь уже на трамвае, к "Спорту".

Классическая, потемневшая от времени вывеска уведомляет о полном и безнадежном отсутствии мест. Портье, к счастью, другой.

Да, американские туристы живут здесь, последний день; они сейчас завтракают в ресторане, следует немного подождать...

А вот и наши заморские друзья. В полном составе. Ну и рожи у них после вчерашнего! Нас признают: на бледных губах появляются вымученные улыбки.

– Ра-ашен уотка - о-о-о! м-м-м... Последнее иллюстрирует нечеловеческие муки похмелья.

Поднимаемся в двухместный номер, где живут юноши. Облезлый коврик, изрезанный стол, черно-белый телеящик, ребристый графин, в рамочке на двери-список инвентаря. Наш, советский, "Хилтон". Балда пытается быть понятым, пощипывая альбиноса за рукав курточки и тыча в собственный локоть кривым пальцем. В глазах у американцев - слезящаяся муть, они трагично кивают, жестами показывая куда-то, и что-то разжевывают, употребляя, по всей видимости, самые доходчивые слова своего лексикона, но - что поделаешь, английский мы учили в школе всего семь лет, еще и по старой, доперестроечной, будь она неладна, программе.

Наконец, больные головы американцев разражаются гениальной идеей кликнуть переводчика. Переводчиком оказывается длинноногая кареглазая герл, - и мы начинаем международную беседу.

– Спросите у них, пожалюста...
– гундосит Балда.

– Вы можете говорить нормально. Я - русская.

В три минуты выясняется вся поднаготная пропажи века.

Высадившись из такси на берегу погруженной во мрак реки, где не увидели не только парохода, но и людей, хмельные гости страны Советов подождали некоторое время своих добрых гидов, не дождавшись - погуляли немного вдоль воды, кормя комаров и спотыкаясь о коряги, и, так ничего и не рассудив, пристроились на толстом бревне возле воды и выпили водку из горлышка. Пиджак смущал их. В кармане они нашли советский паспорт и, перепугавшись, что, возможно, придется иметь дело с КГБ, оставили вещь на бревне. Разумеется, вместе с паспортом...

Американские кореша провожают нас до трамвайной остановки. Лица теплятся сочувствием. Над обескровленной губой девушки светлеют капельки росы, глаза окольцованы некосметической фиолетовостью. В траурном молчании дожидаемся трама. Нам машут вслед.

– Ворье паршивое!
– бурчит Балда, едва душещипательное зрелище скрывается за поворотом.
– Помыли ксиву, гады, как пить дать помыли.

– На кой им твой паспорт?

– Бес их поймет. В ЦРУ задвинут. Но ты меня знаешь, я в долгу не останусь, отольются им мои слезы.
– И Балда извлекает из карманов симпатичную зажигалку с надписями на английском, пачку "Кэмэла" с верблюдами на этикетке, электробритву и наручные часы, отталкивающие свет ярким корпусом...

И вновь я, затворник-нелюдим, в своей скорлупке-склепе. Вот-вот должен подскочить Балда. Шляемся друг к другу, как цапля с журавлем. Но торчать напару веселее, и потом это целый ритуал, в одиночку исполнять его неуютно. Хотя, не знаю, как Балде, а мне пора бы уже упороться...

– Читай, - протягивает Балда почтовый конверт, валясь на диван.

Вытягиваю мятый блокнотный листок в рваной бахроме на боку. Ровный почерк самоуверенного человека: "Уважаемый Геннадий Александрович! Если у вас есть желание получить обратно вещи, которые вы умудрились потерять, то возьмите в руки пятьдесят рублей и приходите в ресторан "Парус" сегодня или послезавтра в шеста часов вечера. К вам подойдут". Конверт - без штемпеля, его переправили не почтой. Как же тогда? С нарочным, что ли?

– В кормушке общаговской взял. Ты понял, шо творят, гады?
– кипятится Геннадий Александрович.
– Рэкет, ей-богу, рэкет!

"Парус" - плавучий, на кряхтящих понтонах, ресторан, приткнутый к гранитному берегу. В сильный ветер, когда вода беснуется, его качает, словно беспомощное корыто. Вооружившись знаменитым методом дедукции, приходим к заключению, что какой-то халдей из "Паруса", прошвыриваясь на рассвете по берегу, не поленился подобрать пиджачок и теперь желает получить за него выкуп. Как можно поступить в подобной ситуации? Во-первых, пойти на встречу и выполнить требования, изложенные в записке. Но для этого придется расстаться с полтинником - цена за поганенький пиджачишко и измочаленный паспорт, прямо скажем, фантастическая. Во-вторых, передать злосчастную писульку в уголовный розыск. Но светиться в этой конторе - дело опасное да и пустое: не будет угро принижаться до такого микроскопического куска поживы, у них там миллионные дела не раскручены. А принизится - все равно ничем не поможет. Намаравший письмишко упрется: пошутил, отстаньте! Да и писал-то он, вероятно, не сам, попросил кого-нибудь. Так что концов не сыскать. В-третьих, можно пойти на свидание и забрать вещи силой. Но для этого нужно обзавестись стальными бицепсами, бронежилетом и поддержкой двух-трех боксеров, ибо халдей, понятное дело, будет тоже не один.

Балда отыскивает четвертое решение.

– Да пусть подавятся! Новая ксива всего за червонец обойдется. Мороки, правда, до фига, но не больше, чем на сороковник. А пиджак я им дарю. Нехай таскают.

Обрабатываем солому. Вмазываемся.

– Фуфловый джеф, - определяет Балда, разогнувшись после прихода.
– Или дозняк хилый, или разбодяжили стремно. Вот вчера был полный обсад, клево прибило, до самого вечера смурной мотался. А может, это по запарке так кисло раскумаривает?

Рожа у него бледно-салатная, как фотобумага, остекленелые глаза безжизненны, он все время чешется - это не золотуха, это почесоны...

Звонок. Второй, третий, четвертый, пятый... Шестой. Ко мне. Быстро прячем компромат. Миску с отрубями заталкиваю в диван. Иду открывать. Кто бы это мог быть?

Едва отплывает, скрежетнув, язычок замка, дверь распахивается от пушечного удара и бьет меня в лоб. Сквозь цветную картечь, брызнувшую из моих глаз, вваливаются двое, первый напирает литой грудью. Единственное, что я успеваю заметить сквозь упавшую на глаза горячую пелену мутно-разноцветных кругов - это то, что человек огромен. Тот, сзади, похоже, еще огромнее. И ужаснее. Передний громила, резко и мощно прижав меня своим животом к кухонному столу так, что звякает посуда, вскидывает ручищу и чешет у себя за ухом, отчего я, ожидая удара, испуганно вздрагиваю.

– Веди к себе! Ну, быстро!!!
– для пущей доходчивости исполин, качнувшись вперед, мгновение давит меня пузом и грудью, выжимая из моего нутра похожий на иканье звук, и отваливается, давая дорогу. Взгляд леденит шею. Тяжелые, многопудовые шаги.

Балда стоит лицом к окну, наваливаясь ладонями на подоконник. Спина напряжена, сквозь рубашку топорщатся позвонки.

– Ты кто?
– громко и грубо спрашивает громила и, не дожидаясь ответа смутившегося Балды, приказывает - громко и грубо: - Вали отсюда на хрен! Давай, быстро! Чухай отсюда, ну!

Бандит встряхивает длинными черными волосами в сторону двери и упирает ручищи-дубины в поясницу - широкую, без намека на талию. Глаза при этом остаются невозмутимыми, и от этого его поведение еще страшнее. Непредсказуемей. Балда, не заставляя себя уговаривать, растворяется в тени коридора, бросив мне на прощанье соболезнующий взгляд. Второй головорез, запахнутый в глянцевую кожаную куртку, не проронив ни звука, усаживается на диван и угрюмо поглядывает из-под чуба на мою пещерную обстановочку и на меня, ее обладателя. Пришельцам лет по тридцать, вероятно, это профессиональные экзекуторы, после расставанья с любительским спортом нашедшие себе кусок хлеба в тигрятнике какого-нибудь Бизона, а по совместительству подхалтуривающие по заявкам грызунов типа Салата.

– Что вылупился?
– спрашивает черноволосый.
– Допрыгался, кретин. Молись перед смертью, - теснит меня к дивану.
– Думал, сученыш, пошутить с тобой решили? Салат шутить не любит, в нем чувство юмора не запрограммировано. Ну, гнида, гони бабки, а то сам знаешь, что от тебя останется.

Вдруг в горло мое впивается жесткий шнурок: его набросил сзади молчаливый ублюдок. Нитка впивается, въедается, вгрызается в тело, жжет кожу, передавливает артерии. Вцепившись в нее ногтями, пытаюсь оторвать от себя, но мощный, до треска, удар в грудь и следом оглушающе-слепящая пощечина заставляют мои руки повиснуть надрезанными прутьями.