Чтение онлайн

Сегодня церемония вручения весенних наград. Я стою в очереди на сцену между Вольфгангом Хинесом и Кристен Роджерс.

Кристен стоит прямо передо мной. Сосредотачиваюсь на ее затылке, на естественно вьющихся светло-русых волосах, ниспадающих до середины спины. Кристалл Роджерс, мама Кристен, стриптизерша в отставке, дает уроки танцев в воскресенье после обеда бесплатно, если вы принесете с собой церковный бюллетень. Естественно, на вас обязательно должна быть одежда и она танцует только под «христианскую» музыку.

Оглядываюсь на Вольфганга. Он переминается с ноги на ногу, глядя куда-то поверх моей головы. Как будто он меня не замечает. Ну да, конечно.

– Он просто в ужасе от того, что ему придется сидеть рядом с тобой. Вечером на тренировке он будет в красках описывать этот восхитительный опыт другим футболистам, – сообщает мне Скинни.

Мне трудно его винить. Любому очевидно, что я сюда не вписываюсь. Кто-то расставил на сцене раскладные деревянные стулья. Стулья стоят вплотную друг к другу. Кристен – девушка самых обычных размеров, наверняка она весит не больше пятидесяти килограммов. Я смогу занять часть ее стула.

А вот с Вольфгангом все не так просто. Он довольно крупный парень: футболист, да еще и опытный охотник, который готов каждый раз пропустить занятия в школе ради начала охотничьего сезона. Его семья в данный момент продвигает законопроект, позволяющий слепым людям охотиться из ружья с лазерным прицелом на любую разрешенную дичь. Вольфганга даже цитировали в хантсвиллской газете: «Это позволит еще большему количеству людей получать удовольствие от охоты, и я считаю, что это здорово». Действительно, что тут может не понравиться? Толпа слепых людей в лесу, стреляющих из ружья.

Вольфгангу потребуется весь его стул и еще куча места.

Кристен оглядывается на меня, откидывая вьющиеся пряди волос хорошо отрепетированным движением, и хмурится. Ее светло-карие глаза точно такого же оттенка, как и волосы.

– Да вы издеваетесь. Из всех учеников в этой очереди мне придется сидеть именно с ней.

Я показываю Кристен язык, и она, издав какой-то недовольный звук, быстро отворачивается. Сегодня здесь будет вся школа. Таковы правила. Зал будет полностью заполнен учениками. Нам сыграет школьный оркестр, директор скажет речь, затем слово дадут одному из президентов класса и только потом объявят победителей.

– У тебя руки дрожат? – Мне требуется не меньше минуты, чтобы понять, что Вольфганг разговаривает поверх моей головы с Кристен, а вовсе не со мной. – Ты в порядке?

– Не люблю скопления народа, – отвечает она. – Боязнь сцены.

Ей стоит сходить на пару уроков ее матери. Повисит немного вверх тормашками на шесте – и полегчает.

Я замечаю Рэта в конце очереди вместе с другими гениями в сфере науки. Он молча поднимает вверх большие пальцы, и я киваю ему в ответ. Так как я получаю награду за успехи в английском языке, мне не нужно будет выходить вперед. Это единственная причина, почему я вообще сюда пришла. Иначе бы я притворилась больной или придумала что-нибудь еще, лишь бы не появляться в этом зале. Но мне сказали, что я должна буду просто сидеть и улыбаться, когда объявят мое имя. Сказали, что даже вставать не придется. Но я не подумала об узких рядах и деревянных стульях, расположенных прямо на сцене под яркими огнями. Какая глупая ошибка.

Как-то раз, когда мне было девять, я выступала с сольным номером. Был Сочельник, и церковь освещалась только свечами.

Я собиралась спеть «О Святая ночь» [24] . Когда я медленно подошла к середине сцены, послышались всеобщие вздохи, полные умиления. Зрители сочли меня милой круглощекой девочкой, и я нравилась им не потому, что хорошо пела, а потому, что была ребенком, и всех охватило рождественское настроение.

Когда я затянула первую строчку, я ощутила, как по толпе пронеслась волна удивления. Я действительно могла петь. Чисто. Сильно. Идеально. Во втором куплете я взяла высокую ноту. «О Божественная ночь!» Я ощущала себя, словно штекер, впервые повстречавшийся с розеткой. Энергия вздымалась во мне, связывая меня с каждым человеком на каждой скамье в этой церкви. Я обладала над ними властью, паря среди нот под деревянным куполом часовни. Теперь люди хотели смотреть на меня, потому что они хотели меня слушать. Мое тело растворилось в звуках.

Волшебное и полностью захватывающее чувство. Тем вечером я поняла, чем буду заниматься, когда вырасту. Петь. Ни у кого из прихожан не было в этом сомнений.

Особенно у меня.

А потом музыка оказалась в ловушке моих килограммов, и я прекратила петь. Теперь я едва ли могу вспомнить, каково это – когда люди хотят на тебя смотреть.

Замечаю Джексона в первом ряду среди других музыкантов. Немногие парни одновременно играют и в команде по футболу, и в оркестре. В этом часть его обаяния. Ботаник-спортсмен. Идеально. Я смотрю на то, как он смеется, болтая с двумя флейтистками, сидящими рядом с ним. Он такой расслабленный. Такой спокойный. Улыбка часто освещает его лицо, и флейтистки разражаются бесконечным хихиканьем. Одна из девушек, та, что в маленьких красных прямоугольных очках, приобнимает его, по-прежнему смеясь. Интересно, каково это – бессознательно прикасаться к другому человеку? Случайно. Вскользь. Часто.

– Ты никогда не узнаешь, – говорит мне Скинни. – Никогда, Эвер.

Кристен шагает на сцену и садится на свободный стул. Я втискиваюсь рядом с ней, стараясь не дышать глубоко. На это просто больно смотреть, но что поделать. Сосредоточиваюсь на лице Джексона и стараюсь чувствовать себя меньше на этом раскладном деревянном стуле. Скрещиваю руки на груди и крепче прижимаю их к своим бедрам. Чем меньше места я занимаю, тем лучше. Из зала на меня уставились сотни глаз. Так, выдохни, Эвер. Еще раз. Сосредоточься на мысли, что ты невидима. И меньше, чем есть на самом деле.

– Господи, она столько места занимает. Вот это бедра! Поверить не могу, что ее жир касается меня.

Кристен отшатывается от меня и жмется к другой половине своего стула, нервно накручивая на палец прядь волос. Я еще крепче скрещиваю руки на груди и зажимаю кожу между большим и указательным пальцами. Сильнее. Боль помогает мне сосредоточиться на чем-то, кроме всех этих уставившихся на меня людей.

В зале становится немного тише. Директор школы, мужчина средних лет со лбом, плавно переходящим в лысину, подходит к трибуне и пару раз постукивает по микрофону. После нескольких попыток заставить задние ряды учеников замолчать он приглашает на сцену президента одиннадцатых классов.

Это черноволосая девушка с огромными серебряными сережками-кольцами, которые раскачиваются взад и вперед, пока она уверенно шагает к микрофону. Ее зовут Трейси Болтон, и она никогда и словом со мной не обмолвилась. Скинни пару раз передавала, что Трейси думает обо мне, но на самом деле она не особо обо мне думает. Трейси кладет перед собой несколько страниц с заготовленной речью, и я вижу, как дрожат ее руки. Она долго и упорно репетировала, чтобы наконец предстать перед всей этой толпой. Когда Трейси начинает говорить, я, надо сказать, удивлена. В отличие от рук, ее голос не дрожит.

– Директор Браун, члены школьного совета, учителя, родители, друзья и одноклассники, для меня большая честь выступать сегодня перед вами. Вперед, «Хорнет»!

Я медленно вытягиваю ноги перед собой в надежде показаться выше. Стройнее. Не срабатывает. Кристен глубоко и громко вздыхает.

– Господи. Ну ты и корова. – Скинни заполняет мои мысли своим шепотом.

Я пропускаю несколько предложений из речи Трейси и смотрю на Джексона.

Вплоть до того, как нам исполнилось девять, мы ни разу не видели снега. Поэтому, когда метеорологи объявили о возможном снегопаде, нам показалось, что в этом году Рождество наступило раньше, чем обычно. Все вокруг пришло в возбуждение. Продуктовые магазины, тротуары, библиотеки и конечно же школа. Все хотели обсудить погоду и обещанный снегопад.