Чтение онлайн

С другой стороны, мировой кризис, ослабление внешних экономических позиций Аргентины, ситуация в Испании, кровавая и трагическая (известна идеологическая склонность тогдашнего президента и некоторых министров аргентинского правительства к соглашательству с Франко), предчувствие, что Испания – это всего лишь первая проба грядущих международных столкновений, – все это оказывало влияние на молодого писателя: он понимал, что не может позволить себе продолжать учебу, ему казалось несправедливым «повесить» на семью еще и эти расходы, тем более что он уже был к тому времени учителем второй ступени средней школы и мог заниматься преподаванием профессионально. Он соглашается на должность преподавателя в Национальном колледже Сан-Карлос в Боливаре, небольшом городке посреди пампы, в 360 километрах от федеральной столицы. Расстояния в Аргентине исчисляются сотнями километров, так что никак нельзя было считать, что Боливар – это край земли, но Кортасару казалось, что он очутился посреди пустыни. Вроде города Ушуайа на Огненной Земле. Он отправился в Боливар осенью 1937 года [23] и прибыл, если быть точным, 12 июня, на рассвете. С этих пор Кортасар становится основным кормильцем семьи. Впоследствии его мать и сестра нашли возможность познакомиться с городом, где жил и работал Хулио. Им пришлось восемь часов тащиться на том же самом поезде, на котором приехал туда Хулио.

Разница между Буэнос-Айресом и Боливаром была удручающей. Если говорить конкретно: контраст между многолюдным перекрестком улицы Кордоба с улицей Виамонте, где в любой день недели в семь часов вечера полно народу, и сельской площадью маленького городка, где в этот час слышался только перезвон церковных колоколов, несомненно, должен был вызвать в нем ощущение подавленности. Конечно, Банфилд в этом смысле был больше похож на Боливар, чем на Буэнос-Айрес, но в этот период жизни Кортасар уже чувствовал себя жителем Буэнос-Айреса, человеком столицы, уроженцем метрополии. Уместно спросить, что дало Кортасару его пребывание в Боливаре и по какой причине он сам постарался изъять, и со временем частично изъял из своей опубликованной позднее библиографии к сборнику стихов «Присутствие», сведения об этих годах своей жизни. Какие-то факты все-таки известны, и сейчас мы это увидим.

Опасаясь, что он превратится в сельского жителя, писатель поселился в гостинице «Ла Бискаина», в большом здании, построенном в конце XIX века, которой поначалу управлял баск, тосковавший по своему Кантабрийскому морю, филе макрели и влажному климату: «Здешняя жизнь наводит меня на мысль, что я похож на человека, ведущего растительное существование. Есть только один выход из него, и состоит он в том, чтобы закрыть за собой дверь комнаты, где живешь, – только так можно обрести себя и предположить, что находишься где-то в другом месте, – и взять книгу, тетрадь, авторучку. Никогда еще, с тех пор как я оказался здесь, мне так не хотелось читать. К счастью, я кое-что привез с собой и смогу, поскольку время позволяет, посвятить себя этому занятию. Атмосфера внутри отеля и вне его, внутри колледжа и вне его лишена каких бы то ни было понятий масштабности. У микроорганизмов в опытной пробирке и то больше активности, чем у жителей Боливара» (7, 27). Сказано точно, ничего не скажешь. Прибыть в маленький городок на заре занимающегося дня и поселиться в так называемом «отеле» – это вряд ли может служить воодушевляющим стимулом. Ко всему прочему, его первые впечатления от колледжа очень скоро нашли свое подтверждение. Колледж, располагавшийся в совершенно неподходящем для этой цели здании, только усугубил первое впечатление от городка. В том же самом письме от 23 мая, адресованном Кастаньино, он напишет о том, что за месяц, который прошел со дня его появления, единственными предметами, преподававшимися там, были биология и музыка. Удручающее впечатление произвели на него и жители городка; хотя суждение Кортасара имеет абстрактный характер, оно не относится к конкретным людям, скорее, к общей атмосфере застоя и запустения, присущей всему городку, «где люди бесконечно просты и, как следствие, счастливы до мозга костей» (7, 32). Можно предположить, что таким и был этот городок сельского типа в те годы прошлого века: ровное течение повседневности если и нарушалось, то каким-нибудь весьма незначительным событием, каковым мог быть ужин, который устраивал кто-нибудь из преподавателей, прощаясь с холостяцкой жизнью; праздник местного масштаба, который воспринимается как самое большое событие из тех, что вообще могут произойти. Новости, приходившие из Европы, Кортасар слушал по радио, сидя у себя в комнате, окнами на безлюдную площадь, обсаженную деревьями, которые рубили на дрова. Фашизм, утвердившийся в Испании, загнавший в угол республиканцев, оказавшихся в невыносимом положении, осознание Гитлером своего превосходства и силы, Муссолини с его путаными, бессмысленными действиями, сеявшими страх: как бы далеко ни была сцена, на которой разворачивались эти события, они грозили Второй мировой войной. В остальном Кортасар приспособился к рутинной жизни, которая защищала его от внешнего мира, как блиндаж: он готовился к урокам, проверял домашние задания у себя в гостинице, в номере 59, с открытым, по причине астмы, окном; порой ему снилось, что он путешествует по Мексике (мысль, которая с некоторых пор не давала ему покоя), он вставал в половине седьмого утра в те дни, когда у него был первый урок, и читал.

Читал. Это хоть как-то спасало. Он читал все свободное от уроков время, читал в праздничные дни, читал по утрам и вечерам. Так он меньше чувствовал, как давят на него дни и ночи. Заварить мате в своей просторной комнате, а она действительно была просторной, включить радио и слушать музыку в крутящемся кресле, которое принесла мукама (так в Аргентине называют горничную) по имени Хосефа. Молчаливая и заботливая. Он читает или перечитывает и переводит, поскольку в это время Кортасар начинает сотрудничать в качестве переводчика с французского языка с издательством «Сопена». Переводы в то время тоже служили источником дохода, а кроме того, он набирался опыта для будущей профессиональной деятельности. Он читает Неруду: в меньшей степени такие вещи, как «Местожительство – Земля», и в большей степени такие, как «Двадцать стихотворений о любви и одна песня отчаяния». Он читает Рильке, язык которого позволил ему приблизиться к французскому символизму (не будем забывать, что его первые стихи, составившие сборник «Присутствие», основаны на символизме, своего рода дань времени, как мы уже говорили ранее), но в первую очередь он читает Рембо; затем последовали Андре Жид, Пруст, Фрейд, Федерико [(Лорка)], Кант, Малларме, «Мадам Бовари» – таков список его чтения, который он к 1939 году все еще не завершил; он внимательно, хотя и без восхищения, изучает Гёте. Если представить себе Кортасара в период его жизни в Боливаре, то это человек, у которого под мышкой всегда зажата книга.

Вызывает удивление широта читательских и культурных интересов Кортасара в то время; кроме уже упомянутых авторов он читает таких писателей, как Кафка, Хемингуэй, Фолкнер, Бэйтс, Честертон, Нерваль, Оскар Уайльд, Д'Аннунцио, Валери, Гомер, Рубен Дарио, Шелли, Китс, Эзра Паунд, Элиот, Гёльдерлин, а также книги о негритянском джазе, который, по его мнению, был единственным настоящим джазом. Уровень знаний, который охватывал и классику, и современную литературу на испанском языке и на других языках, традиционную и разрушающую все устои. Возможно, что в те годы он отдавал предпочтение испаноязычным авторам, но причина этого становится понятной, если соотнести этот период жизни Кортасара с событиями, тогда происходившими: в Виснаре расстреляли Лорку, Лугонес [24] покончил с собой, а Вальехо в то время умирал в Париже от нищеты; обо всем этом не говорилось в учебном заведении Мариано Акосты, однако именно это заполняло неяркую жизнь преподавателей боливарского колледжа. Порой сам Кортасар соглашается с тем, что в Боливаре его эмоциональная жизнь имела двойственный характер. С одной стороны, это был период интенсивного формирования, с другой – в этом образе жизни существовала и определенная опасность, поскольку чтение не оставляло ему времени для накопления собственного жизненного опыта, подменяя собой жизнь, как таковую. Кроме того, необходимо отметить, что речь идет о широчайшем охвате европейской и американской литературы, где почти не присутствует латиноамериканская литература, из которой ему знакомо только главное, то, что требовалось у Мариано Акосты для получения звания преподавателя, или чуть больше, хотя и в этой области он старается наверстать упущенное, так что, оказавшись позднее в Чивилкое, Кортасар сразу же принимается пополнять свои знания, читая таких авторов, как Рикардо Молинари, Эустасио Ривера, Бернардо Каналь Фейхоо, Сиро Алегрия.

Таким образом, скудость проявлений общественной жизни в Боливаре угнетала его, но то, что он активно занимался академическим самообразованием, несомненно, шло ему на пользу. Учитывая первое соображение, интересно отметить, что он не отдавал себе отчета в том, какой след оставил он сам среди своего окружения. Любопытно, что присутствие молодого преподавателя, который ходил по улицам в долгополом пальто и с шарфом на шее, не прошло незамеченным в городке и тем более в закрытом мирке преподавателей колледжа, состоявшем из полутора дюжин учителей (пятеро появились вместе с Кортасаром: Кансио, Сорделли, Ариас, Дюпрат и Креспи) и руководящего состава учебного заведения. Те из них, кто был склонен к литературе, с самого начала относились к Кортасару с восхищением и, хотя не всегда понимали его, глубоко уважали, причем с годами это отношение не изменилось. Кроме уже упомянутых Адольфо Кансио и Осириса Д. Сорделли, с которыми он был знаком еще в Буэнос-Айресе, имеются в виду такие его коллеги, как Хуан Чикко, Родольфо Креспи, Альсидес Лоити, Рауль Кабрера, М. Портела, М. Капредони, Мерседес Ариас, библиотекарь Ларрасабаль и Марсела Дюпрат, – все эти люди были его товарищами, с которыми он делил аудиторию и отмечал праздники.

На фотографиях той поры Кортасар предстает всегда чисто выбритым, с веснушками на лице, конечно, очень высокий и худой, гладко причесанный с помощью бриолина (чезелина, фиксина?); среди участников товарищеских ужинов или на собраниях вместе с коллегами, всегда улыбающийся. Сохранились снимки, где он вместе с другими преподавателями сидит за столом, принимая экзамены, или где он обедает в компании коллег или на пикнике за городом, где они проводят воскресенье. Кажется необычным, что Кортасар везде в пиджаке и галстуке, причем завязанном изящным узлом, как и у большинства его коллег. Позднее фотографии, где он в галстуке, будут встречаться все реже и реже. Исключением является знаменитая фотография, сделанная Сарой Фасио, та самая, которая так нравилась писателю и которую так часто перепечатывали, поскольку он использовал ее для официальных документов: жесткий взгляд, незажженная сигарета в плотно сжатых губах, уголок рта чуть приподнят, пиджак из вельвета в мелкий рубчик и белая рубашка. И уже упомянутый изящно завязанный галстук, который впоследствии совершенно исчезнет из его гардероба.

Заслуживает внимания тот факт, что Кортасару поручили преподавать географию. Хулио ненавидел этот предмет, он считал его невыразительным и малопривлекательным для учеников. Кроме того, он чувствовал, что не реализует свой преподавательский ресурс, ползая, как он говорил, по этим «несносным картам». Но ему назначили этот предмет, потому что таков был результат жеребьевки, устроенной ректором колледжа доктором М. Капредони.

На следующий день по прибытии в Боливар преподаватели собрались в одной из аудиторий, написали названия предметов на листочках бумаги и положили их в шляпу преподавателя математики Креспи. Потом бумажки перемешали, и приговор был таков: кафедра географии досталась Хулио Флоренсио Кортасару. А это означало огромную пропасть между тем, что он рассчитывал дать своим ученикам в области знаний, и тем, что он им будет давать на самом деле. «Я и эти карты, с моей-то памятью, когда максимум того, что я могу запомнить, – это события прошлой недели!» (7, 40) – говорил писатель.

Пребывание в Боливаре, с точки зрения личностного развития, кроме того что помогало ему по собственному усмотрению расширять горизонты общей культуры, только усугубляло черты, ставшие в его характере определяющими, такие как индивидуализм и склонность к одиночеству, сопровождавшие его всю жизнь, даже в шестидесятые годы, когда он весьма активно занимался общественной деятельностью, но это будет уже в Париже. Одиночество было основной составляющей его стигмата. В будущем ему не раз случалось посреди какого-нибудь собрания или международной встречи спрашивать себя, зачем он здесь и что он, собственно, здесь делает. А тогда, в Боливаре:

Вот и все излишества, все обилие развлечений, как он скажет потом. В городке имелся один книжный магазин, который назывался «Глобус», клуб с танцевальным залом, где были длинные, до самого пола, занавеси на окнах; театрик, названный с провинциальной претенциозностью «Колизей», где несколько раз гастролировал Карлос Гардель, правда после некоторой полемики, поскольку в первый его приезд зал был наполовину пуст, и исполнитель танго отказался выступать. Недавно открывшийся колледж, на самом деле довольно закрытый, с тринадцатью аудиториями, библиотекой, актовым залом, учительской и прилегающим двором. Уроки начинались по расписанию с 7.45 утра и заканчивались в 18.00 часов, с перерывом на обед в 12.15 в рабочие дни. Конец недели тошнотворно бесцветный. Кое-кто из преподавателей пытался бороться с унылостью сиесты, слушая по радиоканалу «Эксельсиор» классический набор новостей о ходе войны в Испании или концерты классической музыки под управлением Роберто Серильо по радио «Бельграно» или внимал кулинарным рекомендациям доньи Петроны де Кандульфо. Кто-то занимался спортом, в особенности теннисом, приобретавшим все большую популярность в Аргентине, особенно с того момента, когда зазвучали имена Аналии Обаррио де Агирре и Фелисы Пьерола, кто-то коптился на солнышке (летом) или в каком-нибудь баре неподалеку от авениды Адмирала Брауна (зимой), убивая время с помощью молочного десерта и кукурузной каши.

В Боливаре среди знакомых Хулио была мадам Дюпрат, о который мы уже упоминали; она приехала туда вместе со своей свекровью Нелли де Дюпрат через неделю после приезда своей дочери Марселы. И еще там работала Мария де лас Мерседес Ариас, Меча, как все ее ласково называли. Мадам Дюпрат была художницей – ученицей аргентинского художника и графика-натуралиста Эдуардо Сивори; ее дочь и Меча работали учительницами в колледже Боливара. Марсела преподавала французский язык, а Мария де лас Мерседес – английский. Благодаря этим трем женщинам начались периодические собрания небольшого круга друзей, о которых упоминают и доктор Гальярди, и доктор Вигнау, и Портела, и Чоло Кабрера, – так называемые «четверги Кортасара», как окрестила эти еженедельные собрания на улице Венесуэлы, 174, Люсьена Дюпрат.