Чтение онлайн

Ехать пришлось через Биарриц и Сен-Жан де Люз автомобилем с каким-то не очень надежным по виду шофером. Януш чувствовал себя превосходно, его даже начинала веселить эта история. Серьезности ее он никак не ощущал, скорее считал все это каким-то импровизированным развлечением.

От Сен-Жан де Люз они направились к Пиренеям и вскоре достигли ущелья, где некогда трубил в свой рог прославленный рыцарь Роланд. Документы у них были в полном порядке. Польский посол в Париже со страхом — просто с ужасом в глазах — вручал княгине эти бумаги.

— Господи боже мой, княгиня, ну почему вам надо ехать туда именно сейчас? Неужели это действительно такие важные дела?

— Денежные дела всегда самые важные, пан посол, — пренебрежительно засмеялась Билинская.

Януш следовал за нею тенью, но относительно него посол не выразил никаких опасений.

Живописное, узкое ущелье врезалось в горы, точно нож. Через каждые несколько сот метров стояли постовые французской жандармерии, но, видимо, они были предупреждены об их автомобиле, так как не задерживали его. Осложнения начались только на самой границе.

Французские чиновники, конечно, поняли, что случай какой-то исключительный, и быстро, деловито записали фамилии проезжающих, их возраст и прочие сведения. В чемоданы даже не заглянули. Зато испанцы позволили себе учинить длительное следствие. Переводчик (полуфранцуз, полуиспанец, юный и обаятельный) пожимал плечами, но вынужден был переводить бессмысленные вопросы, которые жандарм, очевидно, считал хитроумными и неожиданными.

— Прошу прощения, мадам, — сказал наконец переводчик, — но постарайтесь понять. Тут поблизости эти ужасные баски. Он боится, что вы едете к ним.

Януш успокоил его:

— Не волнуйтесь. Мы все понимаем… И отлично знаем, какая сейчас ситуация на этой границе…

— Что он сказал? Что он сказал? — насторожился жандарм. Растерянный переводчик забормотал что-то первое пришедшее ему на ум.

Наконец им кое-как удалось выпутаться из всей этой неразберихи.

— Ты уже не помнишь русских жандармов, — сказала Марыся, — так как не ездил до войны за границу. Эти испанцы страшно напоминают мне их…

Януш взглянул на дорогу. Они быстро удалялись от гор и спускались в долину. Долина была ровная, красно-бурая и однообразная. Дорога пересекала ее прямо, как стрела. Выжженные, нераспаханные поля тянулись большими полотнищами до самого горизонта.

— А мне и пейзаж этот напоминает Россию, — сказал Януш.

Марыся ничего не ответила.

Бурые поля как будто вздымались, напоминая и цветом, и фактурой венецианские паруса. Высокое плоскогорье Старой Кастилии поражало прежде всего своим цветом. Местами темно-сиреневая бурость скатывалась в низинки.

— На Подолье такие низинки называют балками, — сказала Билинская.

В этих «балках» длинными рядами тянулись вереницы тополей, стройных, высоких и еще зеленых, листва их, глянцевая и лишь изредка прошитая золотистыми пятнами, кипела на ветру.

В одной из низинок они увидели небольшую усадьбу. Низкие строения землистого цвета сбились в квадрат. На току рядом с усадьбой шла молотьба. По устланной золотистой пшеницей земле кружились санки, привязанные к вбитому посредине колышку. Санки эти тянул черный лоснящийся бычок, а на странном этом сооружении сидела толстуха в пышном черном платье и в черном платке на голове.

Януш с удивлением уставился на этот образец первобытной молотьбы.

— О таком у нас на Украине давно уже забыли, — усмехнулась Билинская.

Боковыми дорогами они обогнули Памплону и доехали до городка, который назывался Альсасуа, где и остановились перекусить, так как до Бургоса было еще далеко.

Городок, или, скорее, деревушка, закипел, встревоженный прибытием французского автомобиля. Дети и молодежь без всякого стеснения окружили машину. Старшие поглядывали издалека и довольно подозрительно. Шофер настаивал на том, чтобы немедленно ехать дальше, но Марыся заявила, что она умирает с голоду. Двухэтажный дом, вылепленный из глины, словно гнездо ласточки, был украшен гордой надписью большими буквами: «Hotel la Perla». Они вошли туда, чтобы что-нибудь перекусить. И тут это «что-нибудь», как обычно в Испании, превратилось в длинный ряд блюд. Марыся рассказала Янушу и оробевшему шоферу, что раньше «во всей Европе» было такое меню. Подавали, правда, быстро, но пока ставили перед гостями и убирали почти нетронутые блюда — мозги, ракушки, начиненные какой-то зеленой массой, очень жирную свинину, — прошел час и начало уже темнеть. Когда обеденный церемониал завершился кофе, шофер вышел и тут же вернулся с довольно глупой миной: все четыре шины были проколоты и автомобиль осел, являя собой зрелище как смешное, так и грустное. Януш убедился в этом своими глазами — действительно, ехать дальше было невозможно.

Марыся пришла в страшное негодование, как будто не из-за ее «ужасного голода» приключилась вся эта история. Шофер заявил: на то, чтобы заклеить баллоны и поставить колеса, понадобится самое меньшее три часа при дневном свете. Пришлось заночевать в Альсасуа. Шофер со страхом улегся в машине, чтобы стеречь ее: не может же быть, чтобы ее попортили так, без причины. В «H^otel la Perla» был всего один свободный номер, правда, большой, на втором этаже. Странная комната с очень покатым полом. Человеку, подходившему к окнам, казалось, что он вот-вот выпадет на площадь. На городок уже спустились осенние сумерки. Кровати стояли у противоположных стен номера, довольно далеко одна от другой. Марыся велела принести старомодную ширму, которой загородили ее постель, — получилась как бы отдельная спальня. Прислуживали старая горничная и необычайно запуганный юнец. Спать легли рано, за окнами было темно, и где-то далеко слышались звуки гитары и мандолины. Играли они не сентиментальные южные песни, а быстрые, задорные, веселые испанские марши вроде матчиша. И это напомнило Янушу Одессу.

Было всего лишь около десяти, когда выключили свет. Билинская уже устроилась на своей кровати. Кровать эта была такой же наклонной, как и пол в номере, и одеяло то и дело сползало. Януш смотрел в окно. Когда глаза привыкли к темноте, окно стало темно-синим и выступили крупные звезды.

— Сколько же это времени прошло с той поры, как мы спали в одной комнате? — спросил он.

Марыся шевельнулась в постели.

— Не помню. А спали ли мы вообще в одной комнате?

— А как же? Помнишь, когда болели скарлатиной!

— Ах, да, когда болели скарлатиной.

— Сколько нам тогда было? Мне восемь…

— Ну, а мне четырнадцать, — сказала Билинская.

Януш многозначительно хмыкнул. С каждым годом разница в возрасте между ними становилась все меньше.

— А гитары-то, гитары, — перевела разговор Марыся. — С чего это они так веселятся?

— Видимо, Франко берет верх, — иронически бросил Януш.

— Ну да, конечно.

— А что, это приятно — такая вот музыка вдалеке.

— Для кого как.

— После скарлатины мы лежали в одной комнате. Так Текле было легче ходить за нами. И вот так же, издалека, как эти гитары, доносилась игра отца. Что он тогда играл?

— Не помню.

— О, я хорошо помню то время. Отец всегда приходил пожелать нам спокойной ночи. Над твоей кроватью он наклонялся и целовал тебя в лоб, а мне издали махал рукой и говорил: «Bonne nuit».

— Не помню.

— А я помню. И никогда не забуду обиду, которая подымалась в моем сердце каждый раз, когда отец целовал тебя в лоб.