Чтение онлайн

Осторожно сойдя с крылечка, он пересек двор. Подходя к сараю, заметил, как выплясывает на привязи почуявшая еду Чуня.

— Уйди, — тихо зашипел не нее Петро и, бесцеремонно отодвинул ногой в сторону, привыкшую к подобному обращению собаку. Она всегда путалась под ногами, когда дело касалось еды. Стоит только выбраться из-за стола и выйти во двор, или сесть обедать где-нибудь на сенокосе, она тут же бросается наперерез и вертится впереди любого из домашних, хотя прекрасно знает, что ее обязательно пнут, и почти наверняка отругают. Наверное, в понимании коротконогой Чушки это давало ей возможность хоть как-то напомнить людям о себе. Они ее обязательно должны были заметить, а уж после пинка, недоброго словца или даже угрожающего замаха вожжами, о ней вспомнят и гарантированно что-нибудь дадут поесть.

Петрок нащупал в миске комок еще теплой, разварившейся картопли и бросил его Чуне. Затем он убрал свободной рукой деревянную подпорку и открыл просевшую дверь.

В черном проеме снова появились две рогатые головы, но едва только они каким-то образом заметили в руке человека кол, послушно, натыкаясь в тесном пространстве друг на друга, развернулись и, избегая неприятностей, растворились в душном темени сарая.

Петруха осторожно прошел к перегородке и едва не наступил на лежащего где-то в сене пса. Тот тяжело дышал, но, судя по тому, как изменился его темный силуэт, поднял голову. На какой-то миг в голове Петра Ляксеича пролетела шальная мысль: а вдруг не признает его сейчас овчарка? Порвет за пять минут на лоскутки, да на кишечки.

— Это я, — то ли от страха, то ли на самом деле думая, что пес его понимает, тихо отозвался Петрок, — есть тебе принес…

Юноша согнулся и высыпал в то место, где, как он предполагал, должна была находиться морда овчарки, все содержимое миски.

— Лежи тут, — добавил он, — утром приду, приведу деда. Он скажет, что дальше будем делать…

Вернувшись домой Петруха осторожно подобрался к столу и поставил на него пустую посуду. Окно уже светилось слабым, бледным светом. Летние ночи коротки, скоро начнет светать.

— Петро, — шикнула из угла мать, — поел?

— Ага…

— Иди тихонько к деду с бабой. Я тебе послала на сундуке.

Юноша осторожно прошел в дальний угол, где за занавесью спали старики. Они, впрочем, как и все находящиеся в их доме дружно сопели, а дед даже похрапывал. За ним такое водилось, а вот бабушка всегда спала тихо.

И вдруг, только сейчас до Петрухи дошло, что где-то в их большой хате, а по сравнению с соседями у них она на самом деле была таковой: деревянная, добротная, крытая дранкой, как и Правление колхоза, так вот в этой хате, всего в нескольких шагах от него где-то спит Яринка.

Радуясь этой мысли, он добрался до бабкиного сундука, нащупал разосланный поверх крышки огромный отцовский тулуп, лег, и с довольной улыбкой закрыл глаза…

Скорое утро рухнуло на сонное село гулом немецкой техники, а также редкими выстрелами где-то на окраине. Перепуганные, заспанные люди выглядывали в окна, выходили к калиткам, во дворы и хмуро смотрели на то, как в перекопанное взрывами Легедзино вползали пыльные, неповоротливые танки, бронемашины и мотоциклы.

В тот момент, когда авангард колонны гитлеровцев уже расположился у колхозного Правления, замыкающая ее техника, не имея намерения пробираться туда же, начала растекаться по проулкам и меж почерневших от копоти вчерашних пожаров домов.

Селяне смотрели во все глаза, вот они какие, …немцы! Накануне мало кто в Легедзино задумывался на тем, что злой и опасный враг на правах победителя решит войти к ним в село и остаться. Всем было не до того, хватало забот до самой ночи. Люди, конечно, косились в сторону дальнего поля, где в небеса упирались черные столбы дыма от горящих танков с крестами, но, думая, что немцы пойдут дальше, к Киеву, старались гнать от себя всякие мысли о скором соседстве с гитлеровцами. Сейчас же выходило, что германцы просто не стали рисковать на ночь глядя, а вот с рассветом… Гитлер бросил свои войска в СССР рано утром, и точно так же, с первыми лучами солнца, его солдаты вошли в Легедзино.

По началу немцы, у многих из которых были забинтованы руки, ноги, шеи, головы, вызывали у легедзинцев только любопытство. К семи часам утра фашисты еще не делали ничего худого, только вытаскивали откуда-то своих убитых, грузили их на машины, собирали оружие, вскрывали и вынимали из сгоревших танков черные, как головешки, тела, которые зачастую просто разваливались у них в руках. Кто-то из селян даже тихо посмеивался, глядя, как, то тут, то там солдатики Гитлера блевали, не в силах смотреть на заживо запеченных в броне побратимов.

Вскоре тяжелая техника стала глушить двигатели. С Правления сорвали красный флаг и повесили немецкий. Наверняка там устроился штаб; туда-сюда таскали что-то в ящиках солдаты, неторопливо прохаживались в задранных кверху фуражках офицеры. Но крестьянам некогда было долго рассматривать непрошенных гостей, пришла пора заняться каждодневными делами, коих после вчерашнего значительно прибавилось.

Домашние и Пустовая, вдоволь насмотревшись на солдат Гитлера, тихо переглянувшись, дружно отправились за хату, на грядки, чтобы что-то обсудить подальше от чужих глаз, но вдруг прибежала жена дяди Степана Лебезного, Марыля.

— Де Моисей Евдокимович? — Озираясь так, будто что-то украла, спросила она у Петрухи, который как раз в это время собирался сбегать посмотреть на сгоревшую хату агронома.

— Только что в огород пошел, — растерянно, ответил Петрок.

— Позови его, хлопче, только ж быстрей…

Сказано было так, что Петруха тут же, сломя голову, рванул к грядкам. Дядька Степан, местный слесарь и коваль, до войны крепко дружил с его батей, а Лебезная с матерью. Тетка Марыля не имела привычки попусту чесать языком, и раз торопила, видать, были на то свои причины. Знал про то и дед, и мать с бабкой, а потому к дожидающейся у калитки Лебезной они вышли почти сразу.

— Ты что, Мария? — Впуская во двор топчущуюся у входа женщину, озабоченно спросил старший в их роду. — Случилось что? В хату чего не пошла, не чужая же…

— Ой, діду, — отмахнулась тетка Марыля, — нема часу гостевничать. Бегу до кумы, а по пути заглянула и до вас. Німці на нашому краю вже пішли по дворах з рушницями. Входять, відразу, без усілякого "здрастуйте" стріляють твоїх собак, а після кажуть, щоб усі прийшли до Правління, збирати вбитих червоноармійців. Поки не засмерділи, треба ховати.

Дід Михайло Макаров, от характер у старого, візьми та й скажи: "Не піду, ви самі повбивали їх, там самі і ховаєте", так йому з пістоля в сиву голову — бах! І мізки по всьому двору розлетілися...»

— Убили Михайло-о-о? — Задумчиво протянул дед.

— Вбили, дедушка, — заверила Марыля, — вон жа тоже хороше повоював, как и Вы. Я к тому, что б не упирались не дай Боже с ними состыкнутыся. Слышите? Ті гады умовляти нікого не збираються.

Я долго ждала, чтобы сразу сюда не бежать, боялась пристрелють. Ни одной собаки не оставили, злыдни, и малых и больших бьють в каждом дворе, не спрашивая. …Вон и деда соседского пристрелили, как только голос повысил. Это ж Макаров сын, они все, как тей бензин спалахують, ежели что. Не воюйте з ними, діду, нехай наші війська воюють, ми люди мирні.