Чтение онлайн

Дед отвел взгляд от врага и посмотрел на побледневшего внука:

— Надо идти, — хрипло сказал он, — ишь, как …просят? Чуть что не так пристрелят, как ту Чуню. Бери, Петр Ляксеич, в огороде лопату, и мою в хлеве прихвати, пойдем…

К бывшему Правлению колхоза согнали что-то около сотни селян. «Дивися, Петро, — тихонько заметил дед, пока все дожидались появления немецкого начальства, — у кого мужики на войне или кого вчера из нашего брата поубивало, немцы заставили от каждого двора по паре баб под лопаты стать. А что ж она тебе накопает, баба? Тут считай, сажени на две рыть, столько народу поубивало по краю села, а еще и в поле. И своих за вчерашний день, …человек десять…»

Солнце снова начинало жарить, становилось душно, а спрятаться от палящих лучей на деревенской площади было просто негде. Дед Степан Кривонос сорганизовал было соседей, чтобы перебраться под старый каштан, что стоял в стороне от Правления шагов на сто ближе к саду. Все равно ведь, где ждать? Но фашисты, словно неразумный скот, окриками и толчками завернули сельчан обратно и приказали стоять на месте.

Прошло еще около получаса, и на пороге былой колхозной управы появился очень высокий немецкий офицер, из-за левого плеча которого выглядывал лысый, гладко выбритый мужчина с портфелем, в вышитой, праздничной рубашке. Военный тут же дал знак, и солдаты, подталкивая стволами автоматов, перегнали собранных для работ селян ближе к Правлению. Лысый спутник офицера тем временем нацепил на нос круглые учительские очки, достал из потертого, рыжего портфеля листок бумаги с отпечатанным на ней текстом, и выступив немного вперёд, громко начал читать то, что было там написано:

— Граждане! Большевики изгнаны! Немцы пришли к вам.

Двадцать четыре года советского режима прошли и никогда уже не возвратятся: двадцать четыре года невероятных обещаний и громко звучащих фраз, и столько же лет разочарования, возрастающей нищеты, беспрерывного надзора, террора, нужды и слез!

Ужасное наследство оставили интернациональные жидовско-коммунистические преступники — Сталин и его приспешники! Хозяйственная жизнь замерла, земля опустошилась города разрушены.

Немцы пришли к вам не как покорители, а как освободители от большевистского ига. Везде, где только возможно, германские военные учреждения будут помогать всем, кто с верой и надеждой относится к ним.

Граждане и гражданки! Смело помогайте залечить раны, нанесенные войной. Работайте на строительстве новой лучшей жизни без жидов, коммунистов и НКВД, без коллективов, без каторги, и без стахановской системы, без колхозов и без помещиков…!

— Nun gut…, — глубоким, гортанным голосом вклинился в речь лысого офицер и далее очкарик продолжил говорить уже не читая, а переводя слова военного: — жители села! На правах победителей, мы могли бы сейчас же казнить всех, чьи мужчины в данный момент воюют с нами, находясь в Красной армии. Но наше командование прекрасно понимает, что решение о том, чтобы отправиться на войну принимали не ваши отцы и братья. Советский коммунизм целиком выстроен на вашем страхе и угнетении! И ваших родных принудили силой вступить в борьбу со всем цивилизованным миром, в авангарде которого выступает великая Германия и наш фюрер. Заверяю, никто не будет делать вам плохо, если только вы сами не перейдете на сторону комиссаров. Германии нужен ваш труд и, поверьте, он будет достойно оплачиваться. Мы с вами построим новую жизнь, достойную ваших усилий.

Каждый, кто будет …, — немного замялся переводчик, — …старательно делать то, что делал при коммунистах, будет получать хорошие материальные блага. Но перед тем, как начать свою новую жизнь, вокруг нужно немного прибраться, — офицер улыбнулся, — мы тут немного намусорили. Наши солдаты отведут вас и покажут, где нужно откопать большую яму, отнести туда убитых русских и засыпать их землей…

— Дорогий ти наш чоловік, — выкрикнул вдруг с места дед Степан, — ото что ж ты так добре по-нашенски балакаешь? З наших, чи що?

— Не твое дело, старик, — насупился переводчик, — слушай, что господин майор говорит.

— Was er will? — Поинтересовался офицер.

— Nicht geben Sie Ihnen Ihre Aufmerksamkeit, — зло глядя на деда Степана, ответил очкарик.

— Так что ж, — не унимался старый Кривонос, — може тады и расскажешь, что, и за той похорон нам заплатють? Копать же полдня треба.

— А за все сгоревшее, что взорвалось? За наших, убитых сельчан, кто заплатит…? — Выкрикнул кто-то из женщин, и люди недовольно зашумели. Великан-майор только сузил глаза, неторопливо вытащил пистолет и, целясь куда-то в облака, дважды, с оттяжкой выстрелил. Толпа мигом смолкла, а офицер, медленно опуская оружие, навел его в сторону деда Степана:

— Пух! — Словно шутя сказал он. — Слушайте внимательно, люди. — Тут же начал переводить его слова переводчик. — Вы, наверное, плохо меня поняли. Я не говорил, что Германия станет платить вам за пустую болтовню! Оплата будет только за работу.

Своих солдат мы похоронили сами, а этот «мусор» ваш, вам его и убирать. Как человек, который долго воюет, ставлю вас в известность, что там, где много трупов, много и смертельных болезней. Нужно закончить с могилой сегодня же. А вам старик…, — офицер снова прицелился в деда Степана и сказал «пуф!», господин майор говорит, что, если и дальше кто-то будет выражать недовольство, могилы придется копать две: одну для мертвых красноармейцев, а другую для всех недовольных.

— Молчи, дед, — зашикали в толпе, — не играй с огнем. Видишь же, что пульнуть могут за просто так.

— Идите, люди, займитесь делом…, — закончил переводчик, а майор, тем временем, устало снял фуражку и стал вытирать вспотевшее лицо.

Солдаты, по-собачьи выкрикивая команды, указывали на тот край села, что выходил на поле и вскоре, словно коровье стадо, направили и погнали легедзинцев через усеянный воронками колхозный сад к месту недавнего боя.

То, что Петрок увидел там невольно заставило его жаться к деду. Ещё вчера утром желтеющее созревающим хлебом поле было черным. В нем, словно сгоревшие стога соломы торчали остовы мертвых танков, некоторые из которых до сих пор еще дымились. Весь путь от середины сада и до дальних, покрытых сажей, бронированных немецких исполинов был услан трупами и частями людских тел. И везде мухи, мухи, …мухи! Они единственные радовались страшному пиру смерти. Эти мерзкие насекомые были везде, но самое противное было в том, что они могли спокойно сидеть и насыщаться на чьих-то синих, смешанных с песком кишках, и тут же, уже через миг, искали место на твоем лице, на твоих губах.

Когда старшие посовещавшись выбрали место для общей могилы, дед, глядя на бледного, как осенняя сыроежка, внука, сказал сельчанам, что Петрок дюже боится мертвяков и пусть лучше остается здесь, копать яму. Самого деда тоже оставили руководить и заниматься привычным ему делом, ведь в селе из грабарей он был самым старшим.

Дело двигалось не быстро. Жара стояла просто неимоверная, пот заливал глаза, одежда липла к телу, а окружившие яму немцы не отходили ни на шаг, стояли чуть в сторонке, закатав рукава, и только обмахивались пилотками. Копали всего в одиннадцать лопат, и к моменту, когда углубились по грудь, стало легче. Земля давала легкую прохладу, а от беспощадного солнца, раздевшиеся до пояса мужики, накинули на головы рубахи. Без воды, без тени, Петрухе казалось, что к концу работы они и сами упадут замертво в этой яме. «Не части, — тихо советовал ему дед, — так быстрее работы не сделаешь. Вымотаешься только…»

Петр Ляксеич послушал и, глядя на размеренный темп старика, почти сразу же почувствовал, что копать стало легче. Руки не забивались усталостью, дыхание выровнялось, исчезли маячащие перед глазами золотые искры.

Вскоре часть мужиков выбралась наверх, и стала отбрасывать подальше ссыпающуюся в могилу землю. Немцев уже не было видно, но их режущий ухо говор все равно доносился в глухое, наполненное запахом земли и распаренных человеческих тел пространство. Когда помахали лопатами еще минут сорок, кто-то сверху крикнул:

— Годе, Евдокимович, должны уместиться.

— Прикинь еще, — не поднимая лица от ровных стен огромной могилы, ответил дед, — вам там сверху видней. Много хлопцив натаскали? …Чтоб только поместились. Вдругоряд копать всегда трудней.

— Много, дед, и еще вон таскають.

— Так что, — наконец вымеряв что-то свое в яме, задрал голову старый грабарь, — виймайте нас тады? Кидай, Миша, штика с того краю…

Мужики подали лопаты и все, кто был снизу, хватаясь за «уши» металлических плоскостей, поочередно выбрались наверх. И тут Петрухе стало плохо. Трудно было понять от чего именно: то ли от духоты, исходящей от раскалившей на солнце земли, ведь в яме дышалось намного легче, то ли от наваленных вокруг валами мертвых человеческих тел и конечностей. Парнишка вдруг сел на край земляной насыпи и понял, что сил на то, чтобы подняться у него нет. Его уложили спиной на прохладную насыпь и прикрыли собой от палящего солнца.