Чтение онлайн

И ему по-прежнему не хватает тепла.

– Надеюсь, ты не винишь себя?

– Конечно, нет. Они сами пустили свою жизнь под откос, а я успел спрыгнуть с поезда.

Дэй.

...Первое и главное, что я помню о детстве - море. Смешно, конечно. Должен был бы сначала запомнить комнату или двор, город. А помню море. Побережье, перемешанный с мусором песок. Там валялись какие-то металлические штуки вроде грузовых контейнеров, во время прилива их почти затапливало. Когда мне исполнилось десять, я полюбил сидеть на верхушке одного из них. Как раз во время прилива. Наверное, это было опасно.

Город? Узкие улочки, палящее солнце, серый и песочно-желтый камень домов. Узкие окна. Родители работали на заводе, и большую часть времени я был предоставлен самому себе. Отношение к моим постоянным отлучкам было философским. Главное, что ребёнок обут, одет и накормлен. Пришёл к обеду - хорошо. Не пришёл - оставим еду на плите. Пришёл ночевать - замечательно. Не пришёл - всё равно придёт наутро.

В двенадцать лет я перестал стричься. Это решение было чем-то вроде подарка на день рождения самому себе. Дело не в том, что я хотел обратить на себя их внимание, я не стал бы делать что-то, что мне не нравилось. Возмутись отец - и я смог бы отстоять своё право на самовыражение, упереться рогом, вызвать его на "серьёзный мужской разговор". Но реакции не последовало.

Когда я не шлялся по побережью, я торчал в гарнизоне. Тогда я ещё не понимал, что раздолбайство там царило страшное. По-хорошему, сопляка вроде меня и пускать туда не должны были. Но солдаты и офицеры сами маялись от тоски в маленьком портовом городке. Один из них, капитан Эстерф Райнен, почему-то полюбил возиться со мной. Приносил книжки, учил приёмам рукопашного боя, водил на дальний пляж пострелять из табельного пистолета по пустым бутылкам. Говорили, что от него ушла жена, забрав сына, и поэтому он так ко мне привязался. Иногда я завидовал этому парню. Я бы к такому отцу через всю страну пришёл.

Когда мне стукнуло тринадцать, воинскую часть ликвидировали, а гарнизон вывезли. Жизнь стала окончательным болотом.

Потом, в первый год на улице я мечтал разыскать капитана Райнена. Вот я вижу его за оградой какой-нибудь армейской конторы, бегу следом. Конечно, меня ловят за шкирку и спрашивают, что я тут делаю. И я гордо отвечаю:

– Я сын капитана Райнена.

– Да не ври, просто стянуть чего хочешь.

И тут из-за угла выходит Эстерф Райнен.

– Дэй? Как ты сюда попал?!

И тогда я отвечу:

– Я пришёл к вам.

И он меня усыновит. Обязательно усыновит. Если к нему жена вернулась, это даже лучше. Если вернулась, значит, добрая женщина, верно? Мало ли почему люди ссорятся? Раз добрая - значит, примет ещё одного ребёнка. А я буду очень хорошим старшим братом. Или младшим.

На будущее - дольше одного года такие мечты на улице не выживают.

Я не помню, в какой момент мне пришла в голову мысль о побеге. Просто однажды я понял, что после школы меня ждёт техническое училище, отцовский завод и тесная квартирка с узкими окнами. Иногда мне вообще казалось, что в мире ничего нет кроме панельных стен и замусоренного побережья, а за границами города - бесконечная пустыня. Странно, у моих родителей даже фотографий времён их романа не было. Официальные школьные, на которых я не мог, как ни старался, узнать ни мать, ни отца, потом официальные училищные, свадебная и заводские разных лет. И всё. Никаких тебе "мы на свидании", "мы с друзьями на вечеринке".

Нет, я не хотел в Столицу, потому что там якобы больше возможностей. Я хотел просто уехать оттуда, только и всего.

Как-то с вечера я сложил в школьный рюкзак кое-что из одежды и пару любимых книг. Хватило ума прихватить документы и заработанные на каникулах деньги. Я бы взял что-нибудь на память, старые игрушки, например, но у меня их просто не было. Все вещи, не имеющие практического применения, в нашем доме исчезали бесследно. То ли мать их выбрасывала и сама забывала, то ли отдавала знакомым.

Я дождался, пока родители уснут. Мы жили на втором этаже, и к нашему дому вплотную прилегал ряд каменных гаражей. Мог бы выйти через дверь, но побоялся разбудить отца и мать - комнаты были смежные. Дальнейшие действия сейчас выглядят идиотизмом, но тогда казались единственно верными. Я открыл окно - рама поднималась вверх - повис на торчащей из стены арматурине и спрыгнул вниз. А потом, потом покажите мне мальчишку, который не сумеет слезть с крыши гаража. Выходя со двора, я ещё раз оглянулся на окно своей комнаты.

Я ведь мог уйти днём, пока родители были на работе. Меня не искали бы до конца учебного дня как минимум, а, учитывая мою страсть к бродяжничеству, и дольше. Но я почему-то решил: уходить надо ночью. Смешно, но пока я шёл по тёмному городу к железнодорожному вокзалу, я всё боялся, что сейчас улица извернётся, и я окажусь в знакомом до тошноты дворе-колодце.

Но я дошёл до вокзала и взял у сонной кассирши билет на шестичасовой поезд. Родители уходили на завод в семь...

С тех пор я ни разу не видел ни свой родной город, ни отца и мать. Но мне иногда кажется, что там до сих пор та ночь, в которую я уходил, и всё так же открыто окно моей комнаты. Как прерванная игра, к которой я могу вернуться. Но я никогда не вернусь.

Рин.

– Принципы театра Вайарда Эланса, - наугад ткнула я в список вопросов. Мы сидели на полу, обложившись со всех сторон моими школьными конспектами и учебниками. Садиться за тяжёлый письменный стол было неловко, хотя места за ним вполне хватило бы нам двоим.

– Минимум декораций, предельно простые реплики, условность характеров персонажей, что возвращает нас к народному театру Тёмной эпохи. Эланс исповедовал принцип "играть может каждый", - Дэй откинулся назад, прислонившись к спинке кровати; закрытая книга лежала на коленях, - Он хотел создать театр, который уравнял бы начинающую актрису из любительской труппы и маститого трагика. Наиболее яркие примеры - "Чёрный Стрелок", "Леди Милисента", "Роза на щите". В "Чёрном стрелке" хорошо видны основные принципы его пьес. Условность сюжета, в основе которого легенда, персонажи чётко делятся на положительных и отрицательных. Образ леди Иоланты - добродетель, неспособная защитить ни себя, ни других, и потому перерождающаяся в свою противоположность.

– Ты меня точно не разыгрываешь?
– поинтересовалась я, вычёркивая строчку из списка, - Неужели ты это выучил за пару дней?

– Нуу...
– протянул он, - Кое-что - только сейчас, да. А про разных драматургов и их теории наслушался, когда у уличных актёров жил.

Я в очередной раз подивилась тому, как много может уместиться в одну семнадцатилетнюю жизнь. Дэй иногда казался одновременно древним и очень юным. Сейчас он склонился над увесистым томиком, отыскивая нужную страницу - выбившаяся из хвоста прядь чёрным росчерком легла на лицо. Дэй раздражённо отбросил её.

– Ты расскажешь мне?..

О чём? О том, как хочется есть, а в кармане - ни гроша? О ледяном ветре ночных трасс и одиноких машинах, проносящихся мимо автостопщика с поднятой рукой? О новых городах, проносящихся сквозь тебя со скоростью автобуса или попутки, мотающей на колёса километры? О мокрой от дождя одежде, которую негде высушить, пока не найдёшь себе работу и угол? Я не настолько наивна, чтобы считать, будто бродяжничество - это романтика и свобода. И не настолько глупа, чтобы идеализировать всех детей улиц. Иначе на лице Дэя не было бы этого шрама. И ещё парочки - таких же тонких, белых - на боку. Но мне хочется знать всё.