Чтение онлайн

Жизнь в интернате сделала Расула, главным образом, изворотливым и эгоистичным пройдохой. Кое-как закончив в интернате школу-семилетку, он с шестнадцати лет нанялся помогать продавцу магазина стройматериалов, но в 41-м был мобилизован в армию. До фронта он так и не добрался, их эшелон разбомбили в пути, а Расулу "повезло" - он получил осколочное ранение коленного сустава, и после госпиталя был комиссован с несгибающейся левой ногой.

Вернувшись в торговлю стройматериалами со льготами инвалида войны, он постепенно стал оказывать соответствующие услуги влиятельным владельцам апшеронских дач и "любителям" оранжерейных гвоздик навывоз. В двадцать три года Расул, уже старший продавец магазина, женился на двадцатилетней Мириам, студентке текстильного техникума, а после рождения Ширинбека стал заведовать магазинчиком ширпотреба, размещенном в полуподвале на Балаханской улице, где кроме него числилась в продавщицах "тётя Галя" вертлявая хохотушка лет под тридцать. Ширинбек помнил, что отец часто возвращался домой навеселе, очень поздно, мог среди ночи вытащить его из кроватки, целовать, обдавая невыносимым запахом перегара, покалывая усами и слюнявя щёчки, лобик. Иногда, невзирая на позднее время, с ним в дом вваливались и его приятели - шумные, изрядно подвыпившие. Они располагались за большим обеденным столом и отец повелительным тоном требовал у матери то подать, то убрать, то не вмешиваться, то вообще "не мозолить глаза" и убраться вон... Много позже Ширинбек понял, что наиболее употребляемые в те вечера слова - цех, продукция, пряжа, мотки, норма убыли, естественный бой посуды и т. п. означало не что иное, как обыкновенное воровство, прикрываемое дырявыми инструкциями и отцовским магазином, скупавшим "левое" сырьё у одних производителей и с выгодой обменивая его на готовую "левую" же продукцию других. Но тогда, "трезвыми" ночами Ширинбек порой просыпался от громкого материнского шёпота, прерываемого всхлипываниями, что она не может больше терпеть, что это к добру не приведёт, что друзья-цеховики попадутся и его не пожалеют: "Что я тогда скажу своему отцу, Расул? Опозоришь его доброе имя, всю семью опозоришь... Помнишь, ведь не хотел он меня тебе отдавать, и брат был против, только мама смогла всех уломать... ради меня... и тебя... Вай аллах, что теперь будет..." - всхлипы переходили в рыдания, отец вскакивал, лез куда-то в бельевые полки шифоньера, и несколько пачек денег с криком швырялись в сторону матери, разлетаясь по комнате: "А это тебе, конечно, не нужно... я пойду милостыню просить около мечети, а ты, Мириам, - к "Интуристу", зарабатывать на пропитание Ширинчику, да?" . Тут заводилась и мать, а Ширинбек окончательно просыпался.

– Деньги швыряй своей Гале, это она их зарабатывает задом, как потаскухи у "Интуриста...".

Ширинбек знал, что гостиница "Интурист" находится напротив Приморского бульвара, он с мамой иногда ездил мимо неё к деду на Баилов в трамвае №1, но никогда не видел, чтобы кто-то задом, т. е. двигаясь назад, да ещё что-то таская, у "Интуриста" зарабатывал бы деньги.

Семейные скандалы затевались всё чащё, уже не таясь от сына, в перебранках то и дело возникало имя "этой Галки", сопровождаемое пока непонятными Ширинбеку эпитетами; оно, это имя, подобно струе бензина в костёр, разжигало страсти супругов до предела, и однажды всё кончилось тем, что отец, в очередной раз хлопнул дверью, заявив, что домой уже не вернётся...

– Не будет тебе счастья с иноверкой, и нам с Ширинчиком ты не нужен, алкаш и ворюга, - это последнее, что крикнула мать ему вдогонку.

Через два года, когда Ширинбек уже ходил в первый класс, отца осудили на длительный срок "за хищение социалистической собственности в крупных размерах". И хотя к тому времени родители почти год как были в официальном разводе, мать несколько раз в разрешённые сроки наведывалась в баиловскую тюрьму с передачами (свиданий она никогда не просила) - "ведь этой хаясызке (бессовестной, азерб.) только его деньги нужны были, обобрала дурака, а сама от тюрьмы, видно, откупилась и смылась куда-то..." Эта "вахта милосердия" продолжалась, примерно, с год, до тех пор, пока матери при посещении не отказали в приёме передачи, сообщив о пересылке "заключённого Расула Гасан оглы Расулова" в одну из среднеазиатских колоний... Больше о судьбе отца Ширинбек не слышал, а повзрослев и не интересовался. Друзья его знали, что тот погиб в какой-то дальней экспедиции.

Сама Мириам после развода поступила на работу на швейную фабрику им. Володарского, быстро выдвинулась в передовики производства и, проработав свыше двух десятилетий, оставила любимую работу только ради воспитания внуков.

От отца Ширинбек унаследовал стройную спортивную фигуру вышесреднего роста с гордо посаженной головой, правильные черты лица, на котором выделялись тёмнокарие глаза красивого разреза, чёрные блестящие прямые волосы, послушные и расчёске, и пятерне. Короче, если бы Ширинбека угораздило родиться девочкой, то эта девочка наверняка числилась бы признанной красавицей. Но это внешне, а внутренне - чертами характера, поступками Ширинбек с малых лет походил на деда, отца матери, знатного нефтяника Рустама Мирзоевича Агаларова.

Дед не любил говорить о себе и вообще не отличался многословием, но Мириам и её брат, дядя Мирали иногда вечерами посвящали любознательного мальчика в трудовые и боевые дела дедушки Рустама.

В середине 20-х годов, имея за плечами 6 классов Гянджинской гимназии и, уже после установления Советской власти в Азербайджане несколько лет рабочего стажа в мастерских паровозного депо, Рустам приехал в Баку, в строительной бригаде участвовал в работах по засыпке Бухты Ильича под создание морского нефтепромысла.

Иногда по вечерам, возвращаясь в общежитие, задерживался на площадках перед громыхающими буровыми установками, засматриваясь на вращающийся ротор, работающие насосы, поток глинистого раствора, стекающего в земляной амбар и оттуда вновь закачиваемого в трубы. Интересовался у буровиков как, что да почему, пока однажды мастер не предложил ему поступить в бригаду нужен был рабочий низшего разряда. С этого мгновения для деда и началось дело всей его жизни. Через пару лет, поднявшись по рабочей лестнице до квалификации бурильщика, после года ухаживания женился по-советски, через ЗАГС на скромной районной библиотекарше Валиде, у которой он брал книги по геологии и бурению, но постепенно по её рекомендациям увлёкся Низами и Пушкиным, Тургеневым и Стендалем, Сабиром и Чеховым, побывал на концертах азербайджанской и русской классической музыки. Женившись, получил комнату в малосемейном бараке-общежитии, а после рождения Мириам - и двухкомнатную квартиру в том же Сталинском районе, недалеко от работы. В конце 1934 года, после убийства в Ленинграде С.М. Кирова по "кировскому призыву" вступил в ВКП(б). Рустам помнил зажигательное выступление на их нефтепромысле Сергея Мироновича, возглавлявшего до переезда в Питер партийную организацию Азербайджана, и никак не мог взять в толк, зачем "такого хорошего делового человека" надо было убивать, спорил со своей Валидой, толкующей об "обострении классовой борьбы". К концу 30-х дед уже числился в ряду признанных буровых мастеров республики, его бригаде было доверено одной из первых бурить скважины с отдельного стального островка на сваях в открытом море, и по итогам - первый орден "Трудового Красного Знамени". А в 41-м добровольцем ушёл на фронт, хотя мог воспользоваться бронью для работников нефтяной промышленности, но уломал своё начальство не препятствовать. Войну "от звонка до звонка" прошёл в сапёрной роте по маршруту Смоленск Сталинград - Берлин, демобилизовавшись "без единой царапины" в звании старшего сержанта с добрым десятком боевых наград на груди. На удивлённое цыканье знакомых по поводу воинского везенья смеялся : "Значит, не судьба, - и, вспомнив свою фронтовую кличку, добавлял, - Рус не сдаётся!" Ширинбек помнил, как в гостях у деда с замиранием сердца ожидал ответа матери на дедушкин серьёзный, но почему-то со смешинками в глазах вопрос: "Ну, так как у Ширинчика с поведением, Мириам?", после чего ему разрешалось раскладывать на тахте и примерять на себя перед зеркалом дедовские награды, пополнившиеся к тому времени, помимо прочих, знаком лауреата Сталинской премии и звездой Героя соцтруда.

"Два года уж на пенсии, а ни одного дня дома не сидит, - подумал вдруг Ширинбек, - член Бюро райкома партии, член ЦК профсоюза нефтяников, Председатель Совета старейшин райисполкома, постоянно то он кому-то нужен как аксакал-покровитель , то кто-то нужен ему, чтобы помочь в беде этому "кому-то".

Бабушка Валида запомнилась Ширинбеку способностью с доброй улыбкой, не раздражаясь, толково и обстоятельно отвечать на любые его вопросы, приносить ему из своей библиотеки интересные книжки, а ещё, конечно, умением всегда порадовать какой-нибудь вкуснятиной - долмой из свежих виноградных листьев с собственной дачки, красивым с вкраплением жёлтенького шафрана пловом, поверх которого можно было накладывать, черпая из отдельных казанков или сочные кусочки мяса, или лоснящиеся россыпи кураги с кишмишом. Особой гордостью бабушки были подаваемые на десерт к чаю шекяр-бура или пахлава. "Тебе бы директором фабрики-кухни быть, ну, в крайнем случае, кондитерской фабрики, а ты всё в своей библиотеке..." - любил повторять дед...

Бабушка и скончалась по-доброму, никого не обременяя, просто не проснувшись однажды погожим сентябрьским утром на шестьдесят первом году жизни. Врачи констатировали "разрыв сердца" - видимо, не прошли даром четыре десятка лет, включая военные, постоянного беспокойства за мужа - от ухода до прихода, от письма до письма, от отъезда до приезда, да с двумя детьми на руках...

На свадьбе Ширинбека с Гюльнарой дедушка Рустам даже прослезился, пожелав молодым создать и уметь сохранять в доме такой уют и покой, как это могла делать его, светлой памяти, Валида.

С Гюлей Ширинбека познакомили на дне рождения близкой подруги матери тёти Наргиз. Он лишь позднее понял, почему мать так настойчиво повторяла ему, что тётя Наргиз очень соскучилась по нему, и обязательно хочет видеть его на своём дне рождения. Он, действительно, с тех пор, как начал работать, поздно возвращался домой, мало где бывал, так как уже к шести утра под окном коротко сигналил служебный "автобус" - грузовик с продольными скамьями в кузове и деревянной надстройкой-перекрытием. Езда в такой "трясогузке", особенно по промысловым ухабистым дорогам выматывала и душу и тело, постоянно беспокоя мужскую часть коллектива возможностью запросто отбить существенные элементы своего достоинства.

... Гюля, племянница Наргиз, приехавшая из нахичеванского селенья погостить у тётки в городе, оказалась миловидной девушкой, облачённой по-деревенски в длинную сборчатую юбку и тёмную, под горлышко блузу с чуть расширенными книзу рукавами. Но даже эта традиционная одежда не могла скрыть стройной фигуры и, как в медленном азербайджанском танце, грациозной плавности движений при сервировке стола. Глаз её Ширинбек в этот вечер не разглядел, потому что в разговоре с ним она их ни разу не подняла, лишь издали, да и то сбоку подсмотрел, что они у Гюли то ли чёрные, то ли карие. За столом они каким-то образом оказались рядом, но непринужденной беседы не получилось - она то бегала на кухню помогать Наргиз, то сидела потупившись, коротко отвечая на его редкие вопросы. Его тоже сковало смущение - верный признак того, что он оказался не случайным прохожим на этом празднике. Ему удалось узнать, что она окончила школу-восьмилетку, учится ковроткачеству, в Баку хочет побывать в музее ковров и на ковровой фабрике в Крепости. Постепенно они оба перестали замечать и слышать остальных гостей, не видели и заговорщически переглядывающихся Мириам и Наргиз. Ширинбек лишь иногда взглядывал на точёный профиль Гюльнары, завиток у аккуратного ушка, выбившийся из стянутых в тугую косу волос, пылающую щёчку...

Он стал часто захаживать к тёте Наргиз после работы. Гюле нравился этот скромный и симпатичный молодой человек, она уже не стеснялась всё чаще поднимать глаза в разговоре с ним, и ей нравилось встречать его ответный взгляд, полный тепла и внимания. А в выходные дни Ширинбек знакомил её с городом. Сначала - с Приморским бульваром с его уникальной парашютной вышкой, с которой уже давно не прыгали, но зато на её семидесятиметровой высоте попеременно высвечивались видимые издалека время суток, температура воздуха и воды, направление и скорость ветра; еле уговорил её подняться на огромном Колесе обозрения ("чёртовом колесе"), с верхотуры которого открывался вид и на весь амфитеатр города, спускающийся к морю, и, в другую сторону, далеко на само море с островом Наргеном на горизонте; покатались на лодке по каналам недавно сооружённого "уголка Венеции", показал белоснежное здание кукольного театра, фасадом выходящего на проспект Нефтяников. В Старом городе - Крепости, ограждённом мощными крепостными стенами, по крутым каменным ступеням взобрались на обзорную площадку Девичьей башни - традиционного символа города, а спустившись, долго бродили по тенистым узким крепостным улочкам, успев заглянуть и в ковровый цех, и полюбоваться в музее на древнее искусство ковроткачества. Правда, перед этими прогулками Наргиз уговорила Гюлю сменить своё провинциальное одеяние на городское, предложив ей на выбор несколько своих платьев, из которых Гюля после немалых колебаний выбрала то, что подлинней и потемней и мастерски подогнала его по своей фигуре - шить она научилась раньше, чем пошла в школу.