Чтение онлайн

В той же переписке мы находим указание, что для императрицы не были секретом и нечистоплотные деловые связи «Друга». В письме от 26 сентября 1916 г. она просит царя, чтобы известного своими противозаконными махинациями банкира Рубинштейна, арестованного военными властями, «без шума» выслали в Сибирь, так как его арест совершен «в надежде найти улики против наше­го Друга». Конечно, оправдывала она свою просьбу, за ним «во­дятся грязные денежные дела, но не за ним же одним»109. Вместо Сибири Рубинштейн благодаря хлопотам того же Распутина попадает в Псков, а спустя месяц императрица уже просит супруга приказать перевести его из Пскова в ведение Министерства внут­ренних дел. Таковы факты, и истина устанавливается не их отри­цанием, а научным истолкованием. С этой точки зрения всемогу­щество Распутина находит объяснение в конечном этапе процесса развития российского абсолютизма, а «распутинщина»— явление, которое далеко выходит за рамки взаимоотношений царской семьи и «Друга».

Показательно, что те же Гурко, Шавельский и т- Д-, писавшие о громадности влияния Распутина, отчетливо понимали, что корни этого влияния гораздо глубже, чем личные особенности царской четы и самого «старца», что сами по себе вне условий, породив­ших Распутина и «распутинщину», эти особенности никогда бы не дали такого результата. Эти условия, по их мнению, коренились в порочности высшего общества.

Сановники, указывал Шавельский, в душе «ненавидели и пре­зирали грязного мужика», но в то же время «раболепствовали пе­ред Распутиным, спешно исполняли его требования, воскуривали перед ним фимиам исключительно по низким побуждениям», тем самым сами же вместе с аристократией закрепляли его славу "°. Распутин, писал другой очевидец, Джунковский, «пользовался своим влиянием и постоянно вмешивался в вопросы о назначениях даже на высшие должности. Но в этом его винить нельзя было, само общество потакало ему в этом, поощряло его; было очень много лиц, занимавших очень высокие посты, которые считали за честь близкое знакомство с Распутиным, поэтому, конечно, он привык, что ему все позволено. Сделавши волшебную карьеру, взобравшись на высоту, этот темный сибирский крестьянин увидел вокруг себя такой разгул низости, такое пресмыкательство, кото­рые не могли не вызвать в нем ничего другого, как презрение и поведение его и „вольное" обращение с поклонницами, и небре- жительное с пресмыкающимися перед ним, хотевшим сделать карь­еру, вполне понятно». К сожалению, сокрушался Джунковский, и «мой министр» (т. е. Маклаков) в отношении Распутина «не был совершенно безупречен»111.

Квартира Распутина, свидетельствовал французский посол, «день и ночь осаждалась просителями — генералами и чиновни­ками, архиереями и архимандритами, статскими советниками и се­наторами, адвокатами и камергерами, статс-дамами и светскими женщинами. Это было непрерывное шествие»"2.

Родзянко твердо верил: «Если бы высшие слои русского об­щества дружно сплотились и верховная власть встретила серьез­ное, упорное сопротивление», убедилась бы, «что мнение о Распу­тине одинаковое у всех, что ей не на кого опираться, то от Распу­тина и его клики не осталось бы и следа»113.

Веру царицы в Распутина поддерживала окружающая среда, решительно заявлял Гурко. «Хвостовы, Штюрмеры, Белецкие и многие другие» отлично понимали, какой вред наносит Распутин, «тем не менее поддерживали его престиж в глазах царицы». Не кто иной, как сам митрополит Питирим, относился к «старцу» с величайшим почтением. «Не подлежит сомнению,— заключал ав­тор,— что если бы та среда, из которой черпались высшие долж­ностные лица, не выделила такого множества людей, готовых ради карьеры на любую подлость вплоть до искательства у пьяного без­грамотного мужичонки покровительства, Распутин никогда бы не приобрел того значения, которого, увы, он достиг»114.

«Больное время и прогнившая часть общества,— обобщал Шавельский,— помогли ему (Распутину.— А. А) подняться на го­ловокружительную высоту, чтобы затем низвергнуться в пропасть, в известном отношении увлечь за собой Россию»115.

Как бы ни были верны эти заключения, они не составляют всей правды, а являются только шагом к ней. Неизбежно возни­кает вопрос о причинах гнилости этого общества, так пагубно по­влиявшего на трон. «Больное время»— что это конкретно значит, чем вызвана болезнь?

Первопричина этой болезни, и это все больше будет подтвер­ждаться последующим изложением, состояла в том, что в описы­ваемое время полностью завершился процесс отчуждения гос- | подствующего класса и самого политического режима от страны и 1 народа. В свою очередь, эта самоизоляция была конечным резуль­татом исчерпанности строя в смысле его способности двигаться по пути прогресса, хотя бы в какой-то мере идти в ногу со време­нем, частично суррогатно решать поставленные историей задачи. Органическим следствием этой утраты было вырождение верхнего, правящего слоя: государственные деятели с политическим круго-( зором, известной долей независимости и респектабельности,' государственно-бюрократической культуры и опыта, рассчитывав- ' шие не только на царские милости, но и на собственные способ­ности, на сознание своей полезности, оказывались не только не-1 нужными, ной раздражали, мешали режиму, полностью замкнув-, шемуся в самом себе. Опыт всех революций показывает, что канун их характеризуется именно таким состоянием верховной власти и правящей верхушки.

При таком положении дел государственный подход полностью вытесняется личным, служение — карьеризмом, честность — под- ! лостью, достоинство — угодничеством, ум — хитростью, единая ( согласованная политика — враждой и конкуренцией отдельных группировок и клик. Господствуют всеобщий цинизм и безразли­чие, оправдываемые невозможностью что-либо изменить.

Конечным итогом этого процесса является самоизоляция вер­ховной власти от своей же собственной среды, достаточно узкой и, в свою очередь, полностью отчужденной от общества.

Иными словами, происходит полный отрыв от реальной жизни, которая подменяется жизнью иллюзорной, где внешнее прини­мается за действительное, ложное — за истинное. При такой си­туации на первый план в царском окружении выходят не политики, обладающие способностями и опытом, а ничтожества, спекули­рующие на самолюбии монарха, ибо главная иллюзия, которую ' порождает иллюзорная жизнь, состоит в убеждении и непогреши­мости суждений и решений верховной власти. Заколдованный круг все убыстряет свое вращение: чем выше мнение царя (и царицы) о своей правоте и мудрости, тем мельче окружение, подчиняющее свое поведение этому постулату, и, наоборот, чем угодливее это окружение, тем больше убеждается монарх (в нашем случае цар­ская чета) в своей правоте и мудрости. Угодники в прямом и переносном смысле начинают определять и направлять государст­венную политику. Эти угодники могут быть выходцами из самых разных слоев, начиная от аристократа и кончая пьяным мужиком. Последняя чета Романовых предпочитала «простых», но это уже было делом вкуса.

В свете сказанного Е. Д. Черменский вправе задать вопрос: если царская чета была так уверена в правильности своего курса, если с этого курса их не смог бы сбить и сам «Друг», посмей он это сделать, то почему для них «добро» этого «Друга» имело столь весомое, практически решающее значение? Почему,

если императрица твердо знала, что надо делать в каждую данную минуту, осуществление ею же задуманного ставилось целиком в зависимость от одобрения или, наоборот, неодобрения Распутина? В чем здесь связь и причина, если искать для ответа более глу­бокие основания, чем только особенности психики и характера августейшей четы?

j Ответ, на наш взгляд, сводится к следующему. Всякая I власть полномочна по своей природе и психологии, а потому все I время нуждается так или иначе в одобрении, в подтверждении уполномочия: Царь — самодержец! Этот боевой клич был аль­фой и омегой политической философии царя и царицы. Но... самодержец именем божьим, ибо, как известно, всякая власть от бога. Царь — самодержец. Но еще и потому, что в свое время (скажем, во времена Михаила и Филарета) «народ»— сиречь земский собор — вручил эту власть родоначальнику дома Ро­мановых. Спрашивается, как убедиться, что полномочия оста­лись в силе, что народ по-прежнему за царя в условиях, выра­жаясь словами Гурко, существования в заколдованном кругу, куда не проникают течения народных мыслей? Ответ напраши­вается сам собой: мир иллюзий рождает новые иллюзии. Вначале (если вести отсчет с 1905 г.) это были черносотенные орга­низации. Потом помимо них и преимущественно Распутин сразу очень удобно (хочется даже сказать, компактно), в одном лице представлявший и бога и народ. «Одна из существенных причин ее (царицы.— А. А.) расположения к Распутину,— указывал Гур- I ко,— состояла именно в том, что она почитала его за выразителя народной мысли» "6. А уж о выражении божьей мысли гово­рить не приходится — в переписке слова «божий человек» рядом с именем Распутина встречаются десятки раз. Сила и несокруши­мость Распутина как раз и состояли в том, что он вселял в царицу и царя уверенность в своей правоте, без которой они, находясь в полном отрыве от действительности и подвергаясь все усиливавшимся «конституционным» давлениям, начиная с «Про­грессивного блока» и кончая великими князьями, не смогли бы против них устоять. «Друг» подтверждал такие полномочия'цар- ской четы, перед которыми голос «гнилого Петербурга» не имел никакого значения.

I «Распутинство» в самых разных его проявлениях — необходи- ; мый атрибут абсолютистского или полуабсолютистского режима, ! подошедшего к порогу гибели. То, что последняя русская импера­трица была человеком с вывихнутой психикой, осложненной огра­ниченностью маленькой провинциальной немецкой принцессы,— историческая случайность, приведшая к появлению «святых» типа Филипса, Распутина и других шарлатанов "7. Но можно почти с полной уверенностью предположить, что, будь она женщиной со спокойным уравновешенным характером, не зараженной мистикой, «друг» все равно бы был — другого типа, иных повадок, но непременно. Вполне возможно, что это был бы внешне благо­пристойный и даже лично порядочный и бескорыстный человек,