Чтение онлайн

По утвержденному царем Положению, комиссия со­стояла из пяти финских членов, посылаемых сеймом, и пяти русских, назначаемых верховной властью. Один­надцатым был председатель комиссии, которым был назна­чен государственный контролер Харитонов. Поскольку, согласно Положению, решения принимались простым боль­шинством голосов, то участие финских членов в комиссии было простой фикцией. Решения же, которые будут при­няты комиссией, можно было предугадать заранее, хотя бы потому, что более зловещих для Финляндии фигур, чем русские члены комиссии, трудно было себе представить. Все они были ярыми «бобриковцами», глава пятерки Дейт- рих являлся помощником Бобрикова, и разница между ними состояла лишь в том, что Бобрикова в Финляндии убили, а Дейтриха только ранили.

Все попытки финских членов комиссии добиться ком­промисса, но с сохранением основных прав сейма не при­вели, конечно, ни к каким результатам, и русская часть ко­миссии в одностороннем порядке выработала законопроект, который являлся полным отрицанием финляндской кон­ституции. Главная суть его заключалась в перечне вопро­сов, изымавшихся из сферы финляндского законодательст­ва и делавшихся объектом общеимперского законодатель­ства. Перечень содержал такие вопросы, как налоги, воин­ская повинность, права русских подданных, проживавших в Финляндии, государственный язык, суд, охрана государ­ственного порядка, уголовное законодательство, школьное дело, общества, союзы, печать, таможенные тарифы, тор­говля, монетная система, почта, железные дороги й др. Од­ного взгляда на этот перечень достаточно, чтобы понять, что законопроект начисто уничтожал автономию Финлян­дии, а финляндский сейм превращал в обычное губернское земское собрание.

Деятельность харитоновской комиссии вызвала самое горячее одобрение со стороны всех черносотенных органи­заций. Очередной съезд объединенных дворян в марте 1910 г. устроил приглашенным русским членам комиссии восторженное чествование.

Законопроект об общеимперском законодательстве, ка­сающийся Финляндии, был принят Думой и Государствен­ным советом буквально в пожарном порядке. 14 марта 1910 г. последовал высочайший манифест о внесении за­конопроекта в Думу. 17 марта он уже был оглашен в Думе, а 22 марта передан в комиссию. 10 мая законопроект по­ступил на рассмотрение Думы и 25 мая уже был ею при­нят. Государственному совету, обычно такому медлитель­ному, понадобился на этот раз всего лишь месяц, чтобы ут­вердить законопроект. 17 июня 1910 г. он был утвержден царем и стал законом.

Обсуждение законопроекта в Думе проходило в атмос­фере дикой травли финнов. Опять были пущены в ход уг­розы подавления «силой оружия», обещаны «самые беспо­щадные репрессии... в отношении взбунтовавшейся окраи­ны», заявлено, что «любви чухонской нам не нужно», и т. п. Когда председатель объявил, что законопроект принят, Пуришкевич воскликнул: «finis Finlandiae» — конец Финляндии [175].

Кадеты и прогрессисты выступали против законопроек­та. Их общую точку зрения на задачи и методы империа­листической и колониальной политики выразил Милюков. Наша основная ошибка, заявил он, состоит в том, что мы «действуем ассирийскими средствами», в то время как надо в пример брать Англию. «...Есть империалистская полити­ка и политика,— воскликнул Милюков.— Та империалист­ская политика, которую ведет империалистская Англия, разве похожа на нашу!» «Завидно становится, когда чита­ешь о культурных методах английской колониальной по­литики», «умеющей добиваться скрепления частей цивили­зованными, современными средствами» [176].

Только левые депутаты заклеймили законопроект с подлинно демократических позиций.

Трудовик-крестьянин Рожков в заключение своей речи воскликнул: «Мы шлем наш дружеский и горячий привет финляндскому народу... и протестуем против данного за­конопроекта». Другой крестьянин-трудовик, Кропотов, зая­вил: «Большинство крестьян Российской империи на своей шкуре переживают гнет правительства, и, следовательно,

крестьяне не могут желать какому бы то ни было народу гнета, а тем более свободному народу финляндскому» [177].

Из выступлений социал-демократов наиболее сильной была речь Покровского. «Теперь вы,— делал он свой глав­ный вывод,— снова беретесь за финляндцев. И русский на­род, и его боевой авангард, рабочий класс, еще раз подает братскую руку финляндскому народу для общего дела ос­вобождения от политического гнета. Не здесь решится финляндский вопрос, он решится народной борьбой!» [178].

В. И. Ленин посвятил законопроекту специальную статью «Поход на Финляндию». Разоблачая в ней не толь­ко царизм, но и кадетов как националистов и мнимых дру­зей Финляндии, а также финляндскую буржуазию, В. И. Ленин писал: «Придет время — за свободу Финлян­дии, за демократическую республику в России поднимется российский пролетариат» [179].

Сам по себе закон 17 июня 1910 г. не имел непосредст­венных практических последствий. Его значение состояло в том, что он являлся «законной» основой для принятия законопроектов, конкретно затрагивающих тот или иной пункт из указанных в перечне. Дума успела принять не­сколько таких законов (об «уравнении» прав русских граждан, проживающих в Финляндии, с финскими, юб уп­лате финляндской казной 20 млн. марок взамен отбывания финскими гражданами воинской повинности и др.). Пра­вительство и Дума и на этот раз очень торопились. «Контр­революция в России,— писал В. И. Ленин,— спешит вос­пользоваться полным затишьем у „себя домаи, чтобы воз­можно больше отнять из финляндских завоеваний» [180].

Однако все принятые антифинляндские законы и про­екты остались на бумаге. Их осуществлению помешал но­вый революционный подъем, достигший кульминации в 1912—1914 гг. Разразившаяся затем мировая война соз­дала для решения финляндского вопроса · уже принци­пиально иную ситуацию. Вторая «бобриковщина», таким образом, провалилась так же бесславно, как и первая. Польский вопрос. Чрезвычайно важное место в политике царизма и буржуазии занимал польский вопрос. Всегда

сложный и острый, он продолжал оставаться таким же и в третьеиюньский период. Помимо таких причин, как ре­волюционное и национально-освободительное движение, большую роль играла и связь польского вопроса с ближне­восточной политикой и с украинским вопросом.

Активная ближневосточная политика царизма была возможна лишь под лозунгом славянского единства, воз­главляемого Россией. Однако такой лозунг было трудно осуществить, когда на глазах у всего славянского мира ца­ризм у себя дома травил и преследовал родственный сла­вянский народ — поляков.

Третьеиюньский закон резко сократил польское пред­ставительство в Думу. При обсуждении правительствен­ной декларации вторая речь Столыпина изобиловала рез­кими нападками в адрес поляков. С трибуны Думы и на страницах правооктябристской печати не прекращались антипольские выступления. Ненависть октябристов к по­лякам объясняется ненавистью московских текстильных фабрикантов к своим лодзинским конкурентам, она имела под собой, так сказать, «хлопчатобумажную основу». Пра­вооктябристский лагерь выдвигал против польских поме­щиков и буржуазии два основных обвинения: стремление к автономии, как к первому шагу воссоздания польского государства, и эксплуатация и полонизация «русских», т. е. белорусских и украинских, крестьян польскими по­мещиками и католической церковью.

На самом деле положение было несколько иным. В пе­риод первых двух Дум польское коло действительно тре­бовало автономии Царства Польского и внесло соответст­вующий законопроект в Думу. В третьеиюньский период польские помещики и буржуазия отказались от лозунга автономии и встали на путь «реальной политики», ограни­чив свои требования введением земства и городского са­моуправления в польских губерниях, суда присяжных и польского языка в школе и выражая полную готовность тесного и лояльного сотрудничества с царизмом. Именно такую политику вело в III Думе польское коло, состояв­шее в большинстве из народовцев (национал-демократиче- ская партия), которых В. И. Ленин характеризовал как польских октябристов. Устами одного из его членов было заявлено, что автономию до времени надо «повесить на вешалку» и заняться достижением возможного. Для де­монстрации такой политики коло зачастую голосовало с

октябристами против кадетов, подчеркивая, что последние для него недостаточно «солидны».

Все это создавало возможность так называемого русско- польского «примирения», которое облегалось еще и тем обстоятельством, что внешнеполитическая линия не толь­ко октябристов, но и кадетов и прогрессистов почти совпа­дала с внешнеполитическим курсом царизма. Примерно с 1908 г. Милюков стал уделять огромное внимание внешне­политическим вопросам, в частности славянской проблеме. В марте 1909 г., в связи с боснийским кризисом, он в спе­циальном докладе подчеркнул, что «в области внешней политики наше отношение должно быть иное, чем во внут­ренней: менее партийное» [181]. В дальнейшем он не раз со­лидаризировался с политикой Министерства иностранных дел. В славянском вопросе Милюков требовал, с одной стороны, отказаться от всяких мешающих трезвой полити­ке пошлых сентиментов, вроде исконной любви к «братьям- славянам», и использовать постоянный страх славян перед германской опасностью, а с другой — обосновывал необхо­димость нового подхода к славянской проблеме, замены грубых методов традиционного панславизма более гибкой политикой «равенства» и культурно-экономического сбли­жения всех славянских народов.