Чтение онлайн

С легкой руки кадетов Дума стала гнать одну смету за другой таким темпом, что бюджетная комиссия за ней не успевала. Приходилось прерывать обсуждение росписи до тех пор, пока комиссия не подготовит следующую порцию смет.

В последующие годы октябристы и кадеты продолжали ту же политику заслуживания доверия. Октябристы объ­явили бюджетную работу одной из своих первостепенных задач. Бессменным председателем бюджетной комиссии в III и IV Думах был октябрист М. М. Алексеенко, профес­сор финансового права. Главным бюджетным специали­стом кадетов сделался Шингарев, который на всех кадет­ских конференциях доказывал, что бюджетная работа «оппозиции» — ключ к будущим «реформам». Бюджетная комиссия старалась, где могла, упорядочить финансы, на­вести некоторую экономию, изыскать новые источники до­ходов ж т. п. Дума безотказно ассигновала десятки и сотни

миллионов рублей на армию и флот, полицию, государст­венный аппарат, многотысячные синекуры и выплаты все­возможным сиятельным особам, князьям церкви, минист­рам, генерал-губернаторам. Позднее Алексеенко от имени думских «конституционалистов» предложил правительст­ву оплатить счет в ставшей знаменитой фразе: «Мы вам дали хорошие финансы, дайте нам хорошую политику». «Хорошей политики» буржуазия так и не получила, за­явление же о «хороших финансах» в свою очередь было пустым бахвальством. И в третьеиюньский период народ­ные средства расходовались так же бесцеремонно и непро­изводительно, как и в дореволюционные годы.

Расходная часть бюджета росла значительно быстрее доходной. За пять лет существования III Думы расходы увеличились на огромную по тем временам сумму — около 1 млрд. руб. Дефициты шьпрежнему покрывались займа­ми. Доходы возрастали не столько в связи с развитием про­изводительных сил, сколько за счет роста прямых и кос­венных налогов. Четверть всех бюджетных средств (600— 700 млн. руб.) поступала от продажи водки, и бюджет ца­ризма с полным основанием был прозван «пьяным бюдже­том». Громадные суммы шли на непроизводительные рас­ходы, а на народное просвещение и здравоохранение, как и раньше, ассигновались жалкие гроши.

«Реформы». С «реформами» дело не выходило. Дума пото­нула в море мелких, поистине идиотских законопроектов, которые требовали законодательной санкции, потому что чаще всего были связаны с новыми ассигнованиями. Сто­лыпин намеренно заваливал Думу подобными законопро­ектами, которые он в своем кругу цинично называл «зако­нодательной жвачкой». Об их характере можно вполне су­дить по их названиям: «Об освобождении от воинской по­винности калевицкого духовенства бошинского хурула Донской области...»; «О порядке исчисления 2% пенсион­ных вычетов при зачете служащим в мужском и женском училищах при евангельско-лютеранской церкви св. Петра и Павла в Москве в срок выслуги на пенсию прежней до издания закона 2 февраля 1904 г. службы их в упомяну­тых училищах в случае невозможности точного выяснения размера содержания, полученного за вычитываемое вре­мя»; «Об учреждении при Эриванской учительской семи­нарии 20 стипендий для воспитанников-татар, с отпуском из казны 2600 р. в год, о дополнительном ассигновании но 140 р. в год на вознаграждение учителя пения при назван­ной семинарии и о преобразовании одноклассного началь­ного училища при сей семинарии в двухклассный состав с дополнительным ассигнованием на его содержание по 970 р. в год» и т. д. и т. п.

Сперва октябристский «центр» делал вид, что он очень доволен этим потоком мелких законопроектов: во-первых, они укрепляют законодательные права Думы, приучая (!) бюрократию не расходовать ни одной копейки без ее санк­ции; во-вторых, и это главное, дело «реформ» от этого только выиграет. «Тише едешь — дальше будешь»,— успо­каивал либералов «Голос Москвы». «Новая Дума следует этой тактике и, несомненно, открывает себе широкую до­рогу к делам самого крупного калибра» [441]. Однако, когда ничего подобного не произошло, хорошую мину при пло­хой игре пришлось оставить, и октябристы вкупе с осталь­ными либералами стали жаловаться и причитать по пово­ду того, что правительство не хочет или не может ^цойти по пути «реформ», встречая сопротивление «темных сил», т. е. камарильи.

В положительный баланс октябристы и кадеты зачис­лили себе принятые во второй сессии три вероисповедных законопроекта, которыми они* очень гордились. Они под­няли крик в печати и Думе, что принятием этих трех за­конопроектов положено, наконец, начало осуществлению манифеста 17 октября и принципа веротерпимости и сво­боды совести. В действительности же это были донельзя куцые правительственные законопроекты, неодно­кратно урезавшиеся в канцеляриях, прежде чем они попа­ли в Думу. Первый из них назывался «Об отмене ограни­чений, политических и гражданских, связанных с лишени­ем или добровольным снятием духовного сана или звания», второй — «О старообрядческих общинах» и третий — «Об изменении законоположений, касающихся перехода из од­ного исповедания в другое».

Истинной целью думских либералов, ратовавших за эти проекты и снабдивших их несколькими мелкими по­правками, было желание подновить православную церковь, насколько возможно укрепить ее авторитет среди верую­щих, который катастрофически падал, потому что церковь открыто сомкнулась с полицией и черносотенцами, а поп

превратился в настоящего чиновника в рясе, по выраже­нию одного социал-демократического оратора. «Ужасно сказать», воскликнул главный специалист кадетов по ре­лигиозным вопросам В. А. Караулов,— массы «обезверива- ются», и виной тому грубая, неумная политика церкви 18.

Для Гучкова особенно важен был законопроект о ста­рообрядческих общинах, так как московские старообрядцы имели большое влияние на исход выборов по первой ку­рии, в значительной мере на их деньги издавался «Голос Москвы» и, кроме того, Гучков вышел из старообрядче­ской семьи, хотя сам уже старообрядцем не был. Добиваясь принятия этого законопроекта и поправок к нему в духе пожеланий старообрядцев, Гучков ставил на карту свой престиж и платил по выданному векселю.

Все три законопроекта при резком сопротивлении пра­вых, стоявших на позициях открытого клерикализма, были приняты октябристско-кадетским большинством, и ни один из них не стал законом. Два были отвергнуты Го­сударственным советом и один — царем.

В связи с этим, а также по поводу других законопроек­тов, систематически проваливаемых Государственным со­ветом, как только он усматривал в них малейший намек на «либерализм», октябристы и особенно кадеты подняли шум о необходимости реформировать вторую законода­тельную палату в сторону ее некоторой демократизации и уменьшения прав по сравнению с Думой. Государственный совет был второй равноправной палатой, и его отвержение принятого Думой законопроекта означало, что законопро­ект пал. Рекрутировалась эта палата наполовину из санов­ников по назначению царя и наполовину выбиралась кор­поративно-сословными организациями: земствами, дворян­скими собраниями, университетами, торгово-промышлен­ными кругами и т. п. Крики либералов привели только к тому, что Государственный совет стал уничтожать плоды думского законодательного творчества уже демонстра­тивно.

К концу второй сессии для всех уже стало очевидным, что «реформ» не будет. И действительно, обсуждение в последующие годы в Думе законопроектов о поселковом управлении, волостном суде и т. п. ни к чему не привело. За пять лет думская мельница перемолола 2197 законо­

проектов, ставших законами19 (не считая тех, которые законами не стали), но законы о волостном земстве, рас­пространении земства на неземские губернии и др. среди них блистательно отсутствовали. В конце концов все тре­бования либералов к царизму свелись к одному: перейти к «нормальному» порядку управления. Но все было тщетно: правительство твердо продолжало придерживаться мысли, что режим исключительных положений, на основе’кото­рых продолжала управляться страна, является нормаль­ным и единственно возможным. Либералы в связи с этим переходили от надежд к отчаянию и обратно. Но главное их занятие состояло в том, чтобы вымаливать у прави­тельства «реформы», доказывая, что в противном случае не­минуема новая революция. Буржуазия была прикована к своему союзнику царизму прочной цепью — цепью, выко­ванной страхом перед революцией, которой она боялась больше, чем реакции. Но тот же страх перед грядущей ре­волюцией служил исходной причиной, заставившей царизм отказаться от «реформ».

Несмотря на кажущееся «успокоение» и полное тор­жество реакции, страна по существу переживала не кон­ституционный, а революционный кризис. Народом владело революционное, а не конституционное настроение, он ждал, готовился и собирал силы для новой революции. От­сутствие сколько-нибудь широкого революционного движе­ния в первые годы столыпинщины объясняется только от­сутствием сил, разгромом революционных организаций, ус­талостью масс, апатией, обусловленной сознанием бесси­лия, а не тем, что массы изверились в революционном пути, предпочтя ему путь «реформ», как этого добивались «Вехи» и веховцы. При таком положении переход от пас­сивного ожидания к прямым революционным действиям был только вопросом времени. В такой обстановке «рефор­мы» делались невозможными. Реформы, как указывал