Чтение онлайн

Итак, перед нами предстает, несмотря на «эпическое происхождение» [88] , официальный по форме изложения документ, в существовании которого вряд ли следует сомневаться. Отметим, что священность подобных письменных актов была столь велика, что спустя столетия (300–400 лет) потомки обладателей тарханных грамот в самые торжественные или даже судьбоносные моменты их жизни извлекали из семейных «архивов» бережно хранимую реликвию, разворачивали свиток и с благоговением всматривались в писанные золотом имена некогда великих степных владык. Не были в данном случае исключением и потомки Муйтэна. Тем не менее для подобного документа несколько столетий существования — огромный срок (сколько войн, восстаний и бедствий пережили башкиры в последующие века!), а потому в оригинале он до нас не дошел [89] . Однако порою важней любой бумаги бывает память народная, из уст в уста перенесшая смысл той древней грамоты, ставшей судьбоносной и для Муйтэна, и для всех башкир. Важно и то, что бий усерген, признавая власть монголов, умудрился не только выторговать себе и своим потомкам определенные преференции в отношениях со складывающимся административным центром (аппаратом) Улуса Джучи (что, собственно, и отражено в предании), но главное (а это при заключении подобных сделок предусматривалось) — земли к северу от Сакмары не были подвергнуты вражескому нашествию, недаром Сказитель в адрес Муйтэна буквально выкрикивает дифирамб: «Если бы его не было, — родина была бы разорена!» Действия же отдельных башкирских вождей, направленные против завоевателей и случившиеся в ближайшие годы, монгольская правящая верхушка принимала не иначе как восстание подданных.

И еще. Странным образом из поля зрения ученого сообщества выпал один весьма важный аспект, касающийся получения Муйтэн-бием тарханной грамоты. Надо полагать, что это был один из первых подобных документов, родившихся в недрах ордынской канцелярии и дошедших до нас, пусть и в форме предания. Естественно, Чингисиды и раньше отмечали своих верных вассалов подобными милостями, но вот первый из зафиксированных ярлыков Улуса Джучи, а значит, и ярлыков золотоордынских был выдан не кому-нибудь, а башкирскому вождю Муйтэну.

С момента получения ярлыка Муйтэн, наделенный почетным званием «бий», впрочем, как и другие представители башкирской знати, изъявившие покорность завоевателям, превратился в улусбега. Как держатель улуса («Усерганцев подчинил он восемьсот дворов… Многоводная Сакмара вот владенье его…» [7, с. 196]) Муйтэн-бий отныне должен был расплачиваться с сюзереном не только ясаком, но и участием [90] со своими воинами в по ходах повелителя [20, с. 144]. Следует отметить, что монголами давным давно была опробована весьма эффективная система привлечения в ряды их войска отрядов из покоренных народов. Такая же схема рекрутирования воинов после заключения мира коснулась и башкир. Плано Карпини по этому поводу оставил красноречивое свидетельство. «Надо знать, — пишет Карпини, — что они (монголы. — В.3.) не заключают мира ни с какими людьми, если те им не подчинятся, потому что, как сказано выше, они имеют приказ от Чингис-хана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы. И вот чего татары требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества. Именно они отсчитывают десять отроков и берут одного и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов. Остальных они считают и распределяют согласно своему обычаю» [24, с. 283]. Как бы там ни было, но, скорее всего, уже летом — осенью 1236 года новоявленный вассал Угэдэя (Джучидов) — Муйтэн-бий во главе отряда, насчитывавшего несколько сот всадников, присоединился к монгольскому войску и участвовал в Великом западном походе. В одном из вариантов кубаира о Муйтэне сказано: «Все башкиры подчинялись ему… Бурзянский и кыпсакский бии протянули ему руки…» [7, с. 196]. Конечно, по поводу подчинения Муйтэну в 1236 году башкирских родов, относящихся к кипчакской группе племен и, как известно, большей частью появившихся на Южном Урале уже после монгольского нашествия, можно спорить. Однако исключать того, что кипчаки, оказавшиеся на землях усерген за несколько лет до описываемых событий, вынужденные туда бежать от непрекращающихся рейдов Джучи начала 1220-х годов и просившие убежища у их вождей, могли быть на этот раз мобилизованы Муйтеном в состав его кошуна, нельзя, точно так же, как сами башкирские отряды были мобилизованы в монгольские войска.

Тот факт, что башкирская знать выразила покорность монголам и была вынуждена участвовать в агрессии против запада, подтверждает «Юань ши». Согласно китайским хронистам, «Субэдэй набрал войско из хабичи… и прочих» [18, с. 231] «…и пятьдесят с лишним человек [их] це-лянь, которые усердно работали на него» [49, с. 503]. Следует пояснить, что термин «хабичи» обозначает людей, «подвластных» и находящихся «под феодальным протекторатом» [49, с. 539], а «це-лянь» — племенных вождей, беков, биев или князей покоренных народов. «Хабичи» и «це-лянь», по мнению Р. П. Храпачевского, являлись в первую очередь булгарскими, буртасскими, саксинскими, башкирскими, мордовскими и чувашскими князьями с их ополчениями [49, с. 381]. Не был исключением и Муйтэн-бий, в 1236–1240 годах участвовавший в войне против кипчаков и совершивший тогда, с точки зрения «привязанных» к Волго-Уральскому региону башкир, сверхдальний поход.

Усергены Доном, однако, не ограничились, а «вместе с тем (монгольским. — В.3.) войском направились на север и овладели рязанским княжеством» [6, с. 120] [92] .

Подобные сообщения наводят на мысль о том, что отряды башкир в составе монгольских соединений уже в 1240–1242 годах могли оказаться на территории центральноевропейских государств Польши и Венгрии и участвовать в сражениях при Лигнице и Шайо. Это ли не парадокс! Ведь всего несколько лет назад Юлиан, терпя ужасные лишения и теряя по пути на восток спутников, совершил, казалось бы, невозможное — достиг «другой», «старейшей» «Великой Венгрии» (Башкирии), и это было без преувеличения одно из самых замечательных путешествий XIII века. Но вот прошло пять лет, и «венгры-язычники» (башкиры), на поиски которых было затрачено столько усилий, сами, уже в рядах армии завоевателей, оказались на благодатных равнинах Пушты, на землях народа, с которым история разделила их несколько столетий назад, определив каждому свой путь и свою судьбу. И еще. Надо полагать, что башкирские воины, неважно, в каком качестве — вспомогательного войска или небольших подразделений, включавших в себя достойно экипированных багатуров, опередив столетия, стали предвестниками тех самых «северных амуров», которые поражали Европу в XVIII веке, во времена Семилетней войны, и в веке XIX, в эпоху наполеоновских войн, когда их курени располагались на Монмартре.

Что касается 1236 года и участия башкир в Великом западном походе, высвечиваются как минимум два фактора, упомянуть о которых необходимо.

Во-первых, военно-административная система Монгольской империи предусматривала использование института заложничества в качестве гаранта стабильных отношений между сюзереном и вассалом. Подобные отношения, безусловно, приносили свои плоды, и порою находившиеся в ставке каана «заложники», чей социальный статус в корне отличался от того, что мы наблюдаем сейчас, и предусматривал в том числе службу государю с оружием в руках, достигали на иерархической лестнице Чингисовой державы высочайших ступеней. Тот же Субэдэй хотя и начинал свою службу в составе гвардии Чингис-хана — кэшиге, тем не менее составителями «Юань ши» отмечен в качестве «сына-заложника» [18, с. 226, 288]. О Муйтэн-бие подобных сведений не сохранилось, но, учитывая специфику политики, исповедуемой монгольскими правителями, можно однозначно утверждать, что само его участие в походе на Запад являлось для завоевателей не только способом привлечения на свою сторону дополнительных войск, но и актом заложничества — условием, обеспечивающим абсолютную лояльность в отношении нового режима его соплеменников, оставшихся в тылу.

Во-вторых, несомненно и то, что привлечение завоевателями башкирской знати для решения общеимперских задач — неважно, разгрома кипчаков, нашествия на Русь или разорения Центральной Европы — повлияло на ее мировоззрение. Находясь в рядах одного войска, да что греха таить, прикрывая порой в бою щитом спину «коренного» монгола — недавнего врага, оглядев ситуацию изнутри, башкирские вожди, да и простые воины начинали по-иному воспринимать фактор монгольского присутствия не только на границах Южного Урала, но и в масштабах всего евразийского пространства. Не мудрено, что в условиях похода, когда на общеармейских сборах во всей своей пугающей мощи перед изумленными, не избалованными подобными зрелищами башкирами, да и представителями других народов, выходцами из периферийных областей, представали огромные массы степной конницы, можно было уже задуматься и о величии монгольского государства, и о сакральной, священной еще при жизни личности его создателя — Чингис-хана. Башкирские воины, участвовавшие в походе на запад, оказались в эпицентре идеологического пресса, который посредством чрезвычайно жестких форм дисциплинарного воздействия буквально «вколачивал» в их сознание неизбежность того, что и далее, в «гражданской» жизни, им придется следовать священным законам Чингисовой Ясы, предусматривавшей абсолютную покорность вассала сюзерену. Именно тогда башкирские вожди, удостоенные чести присутствовать в ставках царевичей-огланов и наблюдая там за церемониалами, богатством и роскошью (с их точки зрения) походной жизни Чингисидов, не могли не задуматься о самом Основателе как об объекте поклонения. Так или иначе, но внутри уже башкирской элиты в определенный момент зародился культ почитания Чингис-хана.

В свое время Р. Г. Кузеев (а актуальность его утверждения — смелого для своего времени [93] — не утрачена и в наши дни) заметил, что «в представлении башкирской родоплеменной аристократии… и рядовых башкир, все великое, могущественное связывалось с Чингис-ханом» [5, с. 201]. Нет ничего удивительного в том, что в шежере племен юрматы, мин, усерген, табын, кара-табын, бурзян, кыпчак, айли, иряктэ Чингис-хан фигурирует в качестве источника и символа власти [4, с. ПО, 138, 180; 5, с. 31, 84, 523, 165].

Появление создателя Монгольской империи на страницах такого достаточно социально направленного источника, каковым, в отличие от исторических преданий, является шежере, отражает начало нового этапа в развитии башкирского общества. Этапа, когда родовая верхушка башкир, приняв культ Чингис-хана и официально признав его «небесное» покровительство (ни разу с ним не встретившись!), попыталась (и успешно!) юридически оформить легитимность своей власти, дарованной ей не от иных представителей «золотого рода» — Угэдэя, Чагатая, Толу я, Гуюка, Мункэ или Бату, о которых также имеются упоминания в родословиях [4, с. 300–301; 5, с. 31], но непосредственно из рук Основателя. Красноречивым свидетельством на этот счет является отрывок из шежере племени юрматы, в котором родовые бии, конечно же, в более поздней трактовке именуются ни много ни мало как ханами, тем самым подчеркивая свой социальный статус: «63-й предок, Салим-хан, пребывал ханом сорок лет. От него Ильгам-хан. На его веку появился Чингиз-хан. Направились к нему, и Ильгам-хан присягнул [ему] на верноподданство. Говорят, что от Чингиз-хана повелось у всех народов прикладывать тамгу. В то время наш предок Юрматы и другие роды направились к Чингиз-хану и присягнули, говорят, ему на верноподданство. Наш предок Юрматы в [знак] верноподданства стал ловить диких зверей за голень. В ту пору не было таких, кто бы ловил зверей руками, [поэтому] Чингиз-хану [это] очень понравилось, и нашему предку Юрматы он сказал: «Деревом твоим пусть будет ива, птицей твоей — балабан, тамгою твоей — вилы, боевым кличем твоим — "Ак тюбя!"», — сказал и так установил» [4 с. 67] [94] .

Впрочем, наделение завоевателями отдельных башкирских племен тотемическими символами не означало окончательного признания последними их гегемонии над собой (подобные ситуации мы рассмотрим ниже) Необходимо помнить, что усергены, бурзяне и иже с ними в лице Муйтэн-бия, приняв в 1236 году решение о подчинении монголам, представляли только часть башкирского сообщества. Если южные их племена признали свою зависимость от завоевателей в середине 1230-х годов, то есть в момент начала концентрации монгольских войск на Итиле и Яике а племена, населявшие центральную часть Башкортостана, были к этому шагу готовы, то вот население северо-запада Башкирии, примыкавшего к Волго-Камью и находившегося в тесных, в том числе и экономических, отношениях с Волжской Булгарией, по-видимому, было преисполнено решимости встретить врага с оружием в руках.

Интересной особенностью завоевания монголами башкирских племен являлось отсутствие в этом процессе важного компонента, а именно генерального сражения либо ряда крупных столкновений, обычно сопровождающих подобные крупномасштабные агрессивные акции. Отслеживая аналоги, усматриваемые на этот счет и случившиеся в ходе «нашествия Батыя» на Русь в 1237–1238 годы, следует заметить, что тогда, не считая партизанских действий со стороны русских, монголам два раза пришлось «ломать» их оборону в полевых условиях. Вначале на степном порубежье были опрокинуты рязанские полки, а затем в ходе битвы у Коломны, в которой с обеих сторон были задействованы десятки тысяч воинов, завоеватели доказали бесперспективность противостояния им в сражениях на открытых пространствах.