Чтение онлайн

Как на деле башкиры защищали свои земли, свои кочевья, свои очаги, с поразительной реалистичностью повествуется без преувеличения в замечательном предании «Последний из Сартаева рода». Это предание, относящееся к эпохе заката Улуса Джучи (конец XIV в.) — ко временам войны между золотоордынским ханом Тохтамышем и Тимуром Тамерланом, когда орды последнего в 1391 году вторглись на территорию Южного Урала, повторяя и маршрут, и тактику монголов в 20–30-х годах XIII века, более каких-либо иных источников отображает накал борьбы и ярость противоборствующих сторон. Если учитывать, что менталитет средневекового номада (будем реалистами) находился и в XIII, и в XIV веках приблизительно на одном уровне, а род сарт, появившийся («обретший родину») на Южном Урале задолго до пришествия сюда монголов [65] , не мог избежать войны с ними, то ссылку на более поздний источник следует считать вполне оправданной, а само предание — адаптированным в плане изложения и восприятия материалов, касающихся башкиро-монгольского противостояния.

Главный герой повествования — Джалык-бий, принадлежавший к воинской знати башкир, готов был не на жизнь, а на смерть защищать свою землю, и, когда в его кочевье появился вражеский переговорщик, требовавший символических знаков покорности — «землю и воду», он приказал немедленно подвергнуть его мучительной казни. «Я не отпустил его обратно, — рассказывал впоследствии Джалык-бий, — я приказал его вымазать медом и посадить в муравейник. Ха! Как он визжал тогда!» [6, с. 177]. Затем началась война. «В сердце каждого из нас, — продолжал бий, — тогда кипели отвага и ненависть. Мы шли защищать свои леса, защищать свои степи. Мы не хотели рабства… Я не раз ломал свои сунгю (копья) о крепкие щиты атабеков. Я не раз заставлял их грызть и царапать ее. Остроту своей сабли я испробовал о головы юз-баши (сотников) и темников, и простых сарбазов… Ах-хай. Я знал, что такое решимость, и верный удар с левого плеча… Мы дрались. Мы были все выносливы, мы были храбры, мы были яу. О нас пели песни…» Ну а после того, как погибли многие соплеменники, и в том числе сыновья Джалык-бия, Кармасан и Чермасан, сердце его окончательно ожесточилось. «Я не брал никого в ясыр [66] . Я только убивал. Стоны поверженного врага приятны воину. Мольбы о пощаде — веселят его сердце. Кто скажет, что это не так?! Но я заткнул уши перстами ненависти и в глазах своих носил только месть и огонь. Да, да! Я не брал никого в ясыр, я только убивал. Я вырывал всем глаза, я клал туда соль, я зарывал в землю. И это было хорошо… Я встретил Тугай-бея… Я настиг его. Я отрезал ему голову!» [6, с. 178]. Что здесь сказать?.. Наверное, свою Отчизну следует защищать всеми возможными и невозможными средствами…

Нет ничего удивительного в том, что великий каан Угэдэй в 1235 году, приняв решение об общеимперском походе на запад и поучая царевичей Чингисидов, ненароком напомнил им, что «народ там свирепый» [2, с. 192]. В свою очередь, Субэдэй докладывал Угэдэю о том, что «встречал сильное сопротивление со стороны тех народов (в т. ч. и «Бачжигит» — башкир. — В.3.)» [27, с. 191–192]. Учитывая положение дел на западе, в восточном Деште и на Южном Урале, следует с большой долей вероятности предположить, что и Угэдэй, и Субэдэй имели в виду, упоминая о «сопротивлении народов» и об их «свирепости», в первую очередь башкир и булгар, потому как к 1234–1235 годам иных, по-настоящему серьезных противников, способных противостоять агрессору, в этом регионе не существовало.

К середине 1230-х годов вектор геополитики, исповедуемой монгольскими властными элитами, начал постепенно перемещаться на запад. Обширные, изобилующие травами и зверьем степные пространства Восточной Европы, напоенные многочисленными реками, становились не только заветной целью монгольской феодальной верхушки, но и вожделенной мечтой родовых аратов. После падения столицы Цзинь Кайфына в 1233 году, а годом позже — гибели последнего императора чжурчжэней и пресечения их династии, управлявшей страной более ста лет, задачи по окончательному подчинению Северного и отчасти Центрального Китая завоевателями были выполнены. С уничтожением империи Цзинь завершился первый этап монголо-китайских войн, продолжавшихся практически непрерывно в течение двадцати двух лет. После этой победы могущество монголов на континенте в плане решения насущных политических задач по многим параметрам достигает своего зенита. Никогда до того, даже во времена правления Чингис-хана, ни тем более позже, при великих каанах Гуюке и Мункэ, несмотря на обширность географии ведения боевых действий и многочисленность армий, многонаправленность экспансионистских акций не превышала уровня агрессивной активности, проявленной монголами в период правления Угэдэя.

Важнейшими для всего дальнейшего хода евразийской истории — и не только для века XIII, но и грядущих веков — являлись курултаи монгольской знати, состоявшиеся в 1234 году в Далан-даба (недалеко от нынешнего города Цэцэрлэг) и в 1235 году — в Каракоруме [18, с. 168, 170]. Однако курултай в Далан-даба, отмеченный принятием новой редакции «Великой ясы» и устройством имперской администрации в Северном Китае, явно не отвечал интересам Джучидов в плане дальнейшего завоевания «Западного края». На том курултае было лишь подтверждено поручение Вату как правителю Улуса Джучи, возвращающемуся в свои владения, вести военные операции собственными силами, в том числе и соединениями Субэдэя, расположенными в Поволжье и Приуралье. Этих войск было явно недостаточно, а потому «партия войны» на западе, в лице наследников Джучи, которую (и это было существенно), возможно, поддерживал Субэдэй, приложила максимум усилий, чтобы склонить Угэдэя к принятию важнейшего политического решения. В 1235 году (февраль — март [18, с. 170]) был созван новый курултай, что, впрочем, в плане реализации разрабатываемых директив относительно будущей войны на западном направлении не являлось каким-то экстраординарным событием: это был не «беспрецедентный шаг» [23, с. 171], а всего лишь «творческое» развитие и претворение в жизнь заветов Чингис-хана.

Весной 1235 года, когда «были возведены стены города Каракорум и строился дворец Ваньаньгун [67] » [18, с. 170], состоялся курултай, сутью которого стало объявление войны… всему миру. Монгольские армии выступили против Кореи и империи Сун, в направлении Багдада и Закавказья, а главное — был объявлен общеимперский поход на запад. «Это решение [68] было очень смелым и самым фатальным в истории монгольской империи» [45, с. 278]. Несмотря на очевидные успехи в Китае, монголам не удалось быстро покорить Сун, война с ними затянется на десятилетия, и причиной этого, по мнению Дж. Уэзерфорда, является отсутствие там «единой точки приложения сил и помощи со стороны Субэдея… А вот европейская кампания, несмотря на постоянную грызню между младшими чингизидами, принесла ошеломляющий военный успех» [26, с. 278].

Но теперь по порядку. На начавшемся курултае Субэдэй подал доклад о состоянии дел на рубеже Итиля. При этом «Субэгэдэй-батор известил Угэдэй-хана, что народы», населяющие западные страны, «противоборствуют отчаянно» [51, с. 219]. Источники не сообщают прямо, какими еще аргументами оперировал первый полководец империи, доказывая необходимость скорейшего осуществления общемонгольского похода на запад, но решение Угэдэя и курултая подтверждает, что его доводы были существенны и что силами лишь Улуса Джучи «повоевать ханлинцев, кипчаков, бажигидов, русских, асудов, сасудов, мажаров, кэшимирцев, сэркэсцев» [51, с. 218–219] и прочих оказалось невозможно. Субэдэй и его партия напирали на то, что необходимо «исполнить волю Чингиз-хана — завоевать северо-западные страны и включить их в состав владений Джучи» [43, с. 206]. Решение Угэдэя было следующим: «Да отошлют властители уделов в сей поход самого старшего из сыновей своих! И те наследники, кои уделов не имеют, равно и темники, и тысяцкие, и сотники с десятниками и прочие, кто б ни были они, да отошлют в поход сей самого старшего из сыновей своих! И все наследницы и все зятья пусть старших сыновей в рать нашу высылают!» [51, с. 219]. В этой связи вполне уместно обратиться к родословию башкирского племени мин, в котором о «судьбоносном» решении Угэдэя говорится буквально следующее: «…Угедей-хан в шестьсот сорок [69] … (год хиджры) послал сына Джучи-хана (Бату. — В.З.), своего сына Гуюка, сына Толуй-хана, Мунке-хана и сыновей Чагатай-хана взять русский, черкесский, булгарский, туранский, башкирский и другие юрты. В ту пору… башкирским беком был Алакым-бек» [4, с. 300–301].

Объявленный поход на запад, или Великий западный поход, вне сомнения, беспрецедентный по своему размаху, с военной точки зрения был беспрецедентным и по количеству царевичей Чингисидов, участвовавших в нем. В сторону заката отправились более десяти потомков Чингис-хана и прочих близких его родственников. Не будем их всех перечислять и вдаваться в дискуссии, кто именно из огланов и в какое время принимал участие в военных действиях, потому как количество их колебалось за счет выбывающих и заступающих на должности в течение всей кампании. Но следует сразу же разделить Чингисидов по занимаемым ими должностям и выделить из них главнейших. На царевича Бури было возложено начальствование над всеми царевичами, Гуюк командовал выступающими в поход частями Центрального улуса [27, с. 192], Бату, по-видимому, руководил туменами из состава своего нарождающегося государства, и хотя существует мнение, что «верховное командование монгольской армией было поручено Бату» [43, с. 207], не стоит главнейшего из Джучидов, по крайней мере на начальном этапе похода, наделять полномочиями командующего всеми имперскими войсками. Вплоть до осени 1237 года, когда, по мнению И. Б. Грекова, на курултае, состоявшемся в низовьях Дона, было принято решение о назначении Бату джихангиром [70] всего предприятия [10, с. 58], управление монгольскими армиями осуществлялось отнюдь не коллегиально, а под жестким контролем все того же Субэдэя, наделенного после побед в Китае почетным званием великого полководца — да-цзяна [18, с. 243, 330]. Последний вплоть до завершения Великого западного похода в 1242 году оставался негласным главнокомандующим и военным лидером, пользовавшимся непререкаемым авторитетом среди принцев крови и в войсках.

Беспрецедентным было и количество войск, задействованных в этом походе, а великий спор об их численности не утихает в среде ученых уже долгие десятилетия (если не века), причем цифры разнятся от нескольких десятков тысяч (по Л. Н. Гумилеву, 30–40 тысяч [12, с. 116]), вплоть до «600 000 человек» [47, с. 279], согласно М. И. Иванину — представителю русской исторической науки XIX века. Исследования последних лет сводят количественный состав монгольской армии к пределам в 80–120–150 тысяч воинов, и цифры эти вполне приемлемы, тем более что отражают численность войск на разных этапах похода [1, с. 165; 16, с. 248–249; 23, с. 172–175]. Впрочем, в данной работе я не ставлю задачи углубляться в тему величины армий вторжения, равно как и числа представителей монгольской правящей элиты, участвовавших в этой кампании. С точки зрения рассматриваемой проблемы — завоевания Южно-Уральского региона монголами, наличие такого огромного количества войск и знати в его рядах служит в первую очередь подтверждением того, что в 1235–1236 годах на границах и в пределах башкирских кочевий оказалась исполинская армада, перед которой в недалеком будущем не смогли устоять ни Русь, ни Польша, ни Венгрия. Даже если на территории степного Приуралья и Южного Урала оказалась лишь какая-то часть огромного имперского войска, может быть, один-два, максимум три тумена, то противостоять им разрозненные и измотанные непрерывной, более чем десятилетней борьбой с захватчиками и оказавшиеся ныне на острие наносимого ими удара башкирские племена не могли.

Действительно, если решение о походе на запад было принято не позднее февраля — мая 1235 года [71] , то надо полагать, что уже летом — осенью восточный Дешт стал наполняться имперскими войсками, двигавшимися на запад с интервалом во времени и по нескольким направлениям. Часть войск шла по северной кромке Дешта, по Иртышу, Ишиму, Тоболу к Яику. Другие соединения направлялись через центр степных пространств, через Прибалхашье к Сары-Су, Иргизу, Тургаю. Третьи — через Семиречье и далее по Джейхун: к Аралу на Эмбу, Уил и опять же к Яику и Итилю. Монгольские полководцы, рассчитывая маршруты продвижения своих корпусов и армий, осуществляли их перемещение не огромными массами, как это чаще всего описывают романисты, в жизни не бывавшие в степи и не представляющие, что даже по весенним травам одновременно провести и прокормить несколько тысяч лошадей невозможно [72] , а соединениями в численности, скорее всего, уступавшими даже классическому тумену. Каждому отряду были определены места предварительной дислокации и пункты последующего сбора войск на отдельных направлениях с учетом наличия там и пастбищ, и водоемов. Все эти планы, разработанные монгольским «генштабом», в соответствии с которыми огромное количество войск было плавно перемещено на запад, позволили завоевателям избежать трудностей, с которыми полтора столетия спустя столкнулся Тимур Тамерлан.

 

 Гарустович Геннадий Николаевич. Родился в г. Уфе 27 августа 1957 г. Кандидат исторических наук (1998). Старший научный сотрудник ИИЯЛ УНЦ РАН. Ученый-археолог, историк. Занимается проблемами археологии и истории средневековых тюркоязычных кочевников степной и лесостепной зоны Южного Урала и проблемами номадизма вообще. В сфере его интересов, в частности, лежат вопросы, связанные с монгольскими завоеваниями на Средней Волге, Урале, в восточном Деште (совр. Казахстан) в пер. пол. XIII в., а также с взаимодействием различных этнокультурных течений, происходивших в рамках существовавшего в ХІII–ХV вв. на этой территории огромного государства — Улуса Джучи (Золотой Орды), и процесс окончательного укрепления в среде большинства народов (в т. ч. и башкир), его населявших, ислама как официальной религии. Самостоятельные археологические исследования Г. Н. Гарустович начал в 1981 г., охватив несколько десятков районов Башкортостана. В ходе археологических экспедиций им было открыто свыше 200 новых археологических памятников: стоянок, могильников, селищ и т. д., и среди них — уникальное «местонахождение» (клад XIV в.) у деревни Брик-Алга (Белебеевский р-н РБ). Г. Н. Гарустович является автором более 140 научных работ (из них около 10 монографий), получивших высокую оценку в ученом сообществе.