Чтение онлайн

В час ночи мы приезжаем в отель; подчеркнуто деревенский стиль, уютные комнаты, много деревянных панелей и профессионального дружелюбия.

— Что у нас завтра утром? Может быть, устроим пробежку?

— О'кей, классная идея. И погода завтра определенно обещает быть хорошей.

— А за отелем есть маленькое озеро и лесок.

— Итак, утром, скажем, часов в одиннадцать?

— Годится!

— Ну что ж… Спокойной вам ночи!

— Спокойной ночи, Ленц!

— Спокойной ночи!

На следующий день после обеда мы были уже в Мюнхене.

Помощники сцены, звуковики, администраторы, как муравьи, носились взад и вперед. Мероприятие проводилось на территории Олимпийских игр, в рамках сорокадневного фестиваля.

Это все было задумано как альтернатива духовному оцепенению городского театра и затхлой атмосфере октябрьских фестивалей. Здесь выступали клоуны, рок-группы, комики, кабаре, была представлена классическая музыка, политические дискуссии, по меньшей мере пять палаток, оборудованных под кафе, и куча маленьких стоечек-закусочных, в том числе вегетарианских, неподалеку от которых можно было купить украшения, изделия из кожи и музыкальные инструменты. Атмосфера напоминала нечто среднее между арабским базаром, народным праздником и лондонским Гайд-парком.

Я села на деревянный стул в последнем ряду гигантского шапито, рассчитанного на три тысячи зрителей, и рассеянно блуждала взглядом по пустым рядам, затем перевела его на сцену и остановила на своей труппе, которая в этот момент занималась установкой громадного звукоусилителя. Все это для меня, для меня и моего шоу…

— Лена, — окликнул меня Густ, — ты понадобишься мне только через час для пробы звука; а пока у нас тут всякие технические проблемы, как это всегда бывает в палатках. У тебя еще есть время отдохнуть.

— Хорошо, я в таком случае пойду вздремну.

Двухэтажный гардероб выглядит как плюшевый бордель на колесах. На первом этаже стойка с закусками: огромное количество холодных закусок, шесть разных, от души наготовленных салатов, много сока, масса овощей и фруктов. Я взяла тарелку чего-то с сельдереем и отправилась в кровать. Вряд ли мне удастся заснуть — слишком взволнована; разве что только немного отдохнуть и успокоиться… Через три часа начнется…

— Эй, Ленц, ну где ты шатаешься? Пора начинать!

Том топчется на сцене и светит настольной лампой в зрительный зал.

— Да здесь я, и, между прочим, давно на своем месте!

— Ладно, значит, я подам Густу знак к началу. Через две минуты начнем. Ну, Ленц, покажи им!..

И он снова ныряет внутрь, к Густу. Когда Том за что-то берется, он делает это без дураков; стопроцентно надежно и весело.

Мой черный костюм от Тьерри Мюглер слишком короток и слишком узок — так было задумано. Плюс пятнадцатисантиметровые шпильки. Я семеню туда и сюда маленькими шажочками; делать большие шаги просто не удается.

От шапито идет пар; там внутри жарко, как в сауне, там три тысячи людей, и все пришли ко мне, ради меня, на мое шоу. Это высший взлет творческой карьеры, осуществление мечты. Чего скрывать, и на меня иногда находит — я хочу быть Тиной Тернер и страдаю от того, что это не так; но три тысячи зрителей для рок-кабаре — это абсолютный пик славы.

Тут самообладание изменяет мне. В стотысячный раз я водружаю на себя свою черно-желтую шляпку; Джей в пятый раз настроил гитару и неспокойно расхаживает по комнате.

Я хватаю его за рукав.

— Джей, — шепчу я, — ты только послушай, что там, внутри… Ты видел это… эту толпу? Я боюсь!..

— Чего? — смеется он. — Радуйся! Так и должно быть. Это же классно! Где еще у тебя было такое!

Мы с успехом давали это шоу добрую сотню раз во всех крупных немецких и австрийских городах, а здесь — игра на родном поле, он прав — нет никаких причин для волнения. И все же три тысячи зрителей — это три тысячи…

— Чего ты боишься? Ты же сделаешь это, как всегда, классно!

— Да, да… конечно.

Конечно я сделала, как всегда…

Но если б ты знал, Джей… никто не знает, как мне было…

Как в перерывах холодная стена гардероба была моей последней и единственной опорой, как я распластывалась по ней, трясясь от страха и волнения. Черный страх, болезненный, панический, животный, страх умереть и страх жить дальше, истерзанные нервы и парализованный мозг.Не так, как сейчас, когда страх — позитивная энергия, которая только ждет, чтобы превратиться в силу.

Я наконец взяла себя в руки и прочитала благодарственную молитву Богу за то, что снова могу быть такой сильной, здесь, в Мюнхене. Снаружи шумели, и постепенно этот шум сформировался в хор из тысяч голосов:

— Ле-на! Ле-на! Ле-на! Ле-на! Ле-на!

Мое сердце заколотилось где-то у горла, дыхание участилось. Сейчас это начнется. Вспыхнул свет, Пит сыграл соло на саксофоне. Потом музыкальный проигрыш, потом вступает Джей, соло на гитаре, небольшая реклама, и — вперед!

— Позавчера я присутствовала на собрании в «Америкэн экспресс» по поводу вторичной посадки влажных тропических лесов…

Первый смешок в зале. Я слышу свой голос откуда-то со стороны, как если бы говорил другой человек. В воздухе стоит невыносимая жара, и это притом, что уже вечер, восемь часов. Видимо, шапито вобрало в себя всю дневную жару. Из-за софитов на сцене в два раза жарче, чем в зале. На лбу выступили капли пота. Я чувствую, что это не только из-за моего душевного состояния; тело сейчас тоже проходит это испытание.

Люди в зале теснились, как сардины в банке, до самой кромки сцены. Я еще никогда не выступала перед такой разношерстной публикой, кого здесь только не было!

Через пятнадцать минут я выиграла это сражение. Мои шутки вызывали шквал смеха, песни — громкое одобрение, мы были полны энергии. Густ до упора вывернул ручки на всех регуляторах, народ кричал, топал и хлопал нам.

Перерыв был мне просто необходим. Я зараз вылила в себя добрый литр воды. Раздеться, принять душ, одеться, накраситься; и снова в бой!

Вторая часть была злой, она касалась политики; к этому моменту у меня начался подъем сил. Это был один из таких дней, в который я нигде, даже в объятиях мужчины, не была так любима, как на своей родной сцене. Я отдавала людям всю себя, они дарили мне за это свой смех и радость, и я впитывала массу положительной энергии. Смех трех тысяч человек накатывает на меня как гигантская волна и омывает меня теплым золотом, так я это ощущаю. Великолепно, когда тебе рукоплещут, кричат «браво»; когда тебе подпевают, это просто здорово, но смех — это освежающий летний дождь, священный ливень, он распахивает мое сердце. Едва ли я знаю что-то более прекрасное, чем этот смех.