Чтение онлайн

— Да, говорили. Тем не менее, свою дипломную Вы писали по теме суицида.

— Ну да, а что в этом такого? Как говорится в одном старом меме: «Ребята, в этом я шарю».

— Хорошо, обсудим это позже. Забудем старых друзей. На время во всяком случае. Поговорим о нынешних друзьях. Как часто вы видитесь?

— Не чаще, чем с Вами, док.

— То есть раз в пару месяцев?

— Да, примерно так.

— Хорошо, а в ВУЗе Вы нашли себе товарищей?

— Ну, может быть…

— То есть Вы всё так же сидите один за партой и инициируете разговор только в том случае, если Вам в редкий случай нужно что-то узнать, верно?

— Наверное… Со мной всё нормально, док, честно.

— Да? Именно из-за этого «нормально», Вы в свои 24 выглядите как мужчина в кризисе среднего возраста.

— Ну, бывает. Да это я просто не побрился. А вот если побреюсь, то буду выглядеть не на 45, а на 40. Хорошо ведь?

— Чувство юмора — это конечно хорошо, но этот юмор злой, саркастичный, самоуничижительный.

— Спасибо, хоть кто-то оценил моё чувство юмора.

— Я раньше не замечал у Вас седых волос на висках. Что случилось?

— А, да это фигня. Они уже два года седые, просто обычно я их подкрашиваю, а в этот раз забыл. Так что можете насчёт моих волос не переживать. А так получается да, я прям на мужика в кризисе среднего возраста похож.

— Это точно. Что насчёт 20 апреля?

— Что? 20 апреля? А, Вы про это…

— Да, я про это.

— Слушайте, я думал мы это уже прошли и забыли.

— Нет. Мы не можем это «забыть». К тому же осталось меньше двух месяцев до 20 апреля.

— Док, Вы зря волнуетесь. Я же не фанатик. Мне плевать на дату. Главное чтобы было как можно больше людей, — сказал я и усмехнулся. — Ой, видимо зря я это сказал. Простите. Это шутка. Честно. Просто я расцениваю Вас как друга, который умеет отличать чёрный юмор от правды.

— То, что я для Вас друг — это хорошо. Но подобные шутки… Ваши «друзья» могут ещё и посмеяться над подобным, но я вижу здесь скрытие проблем. До дня «икс» Вы ведь часто «шутили» насчёт суицида, верно?

— Ну, я шутки свои в блокнот не заносил, но, наверное, да, Вы правы.

— И?

— Не-не-не, никакого «Колумбайна» не будет. Это было же почти два года назад, когда я только выписался из больницы. Тогда да, я много читал об этом теракте. Ну, и о подобных ему.

— Вы читали не только о терактах, но и том как к ним подготовиться. Как их устроить.

— Да, помню. Читал кучу статей и поглощал тонны информации о взрывчатке, огнестреле, о законах.

— Ага, у меня от Ваших рассказов волосы ставали дыбом. Сколько Вы придумали планов насчёт теракта? 12?

— Док, я что, по Вашему мнению, амёба какая-то? 12 идей относились только к ВУЗу, а так идей было около 30.

— Уф, 30 способов устроить резню.

— Да, а ещё не кончать с собой, как другие, а сдаться и закосить под невменяемого. У меня бы вышло, спору нет. Там бы посидел, полечился, думал даже автобиографию написать. «Моя борьба». Нет, ну а что, автобиография подростка-террориста. Это же хит!

— Надеюсь такого хита не будет. Мы это уже проходили ранее, но сейчас, ретроспективой, Вы можете мне ответить на один вопрос?

— Да без «б».

— О чём Вы тогда думали? Когда придумывали все свои планы о том, как достанете оружие, где устроите резню и так далее.

— Ну Вы и спросили док. О чём я думал? Хм, наверное, о бесконечной злобе. О гневе и ярости. Ненависти. Ненависти ко всему. Я ненавидел всё. Ненавидел себя. Ненавидел друга, за то, что он снял меня с петли. Ненавидел родителей за то, что родили меня, а не сделали аборт. Ненавидел девушку, что меня предала. Ненавидел девушку, которая меня отшила. Ещё больше я её возненавидел, когда узнал, что она покончила с собой. Почему? Потому что она смогла, а я нет. Ненавидел своих одногруппников, которые видели моё состояние, но не пытались даже заговорить со мной. Ненавидел одногруппниц, которые «глазели» на меня после того, как их подруга отшила меня. Что они хотели прочитать на моей морде? Что мне плохо? Браво, они прямо мастера по считыванию эмоций людей. А они всё смотрели. Делали вид, что просто оглядываются, но каждый раз задерживали взгляд на мне. И смотрели. Смотрели… Мне было плевать, что они «девушки». Просто плевать. Я хотел прописать им мощный джеб с правой, от которого они бы упали. Лежачих, беспомощных «баб» я бы стал избивать ногами, чтобы в конце концов размозжить им голову своим ботинком. Чтобы на моей подошве остался след макияжа, женской красоты и алой крови. Я ненавидел саму жизнь. Раз мне не дали умереть, тогда я не дам им жить. Я возненавидел ближнего, как самого себя. Вы довольны ответом, док?

— Эм, да, доволен. Извини, что заставил вновь всё это пережить.

— Всё нормально док, эти мысли в прошлом.

— А какие мысли в настоящем?

— Надежды больше нет. Боли больше нет.

— То есть Вы отождествляете надежду и боль?

— Конечно, а разве это не так? Я ни на что не надеюсь. Я просто живу. Живу, наплевав на всё.

— И всех?

— К Вам же я хожу по своему желанию.

— Хорошо Иван, я Вас понял.

— Ну как, мне легчает?

— Возможно. Что по хобби? Вы занимаетесь чем-нибудь?

— Док, ну Вы же спрашиваете об этом на каждой встрече. Какие у меня могут быть хобби? Я продолжаю ходить в тренажёрный зал. Врубаю мощный, агрессивный, человеконенавистнический рок и качаюсь.

— Хорошо. Как часто ходите?

— Раз в неделю. Я же хожу не для того, чтобы качаться. Просто за неделю накапливаются редкие эмоции, и я выплёскиваю их.

— Редкие эмоции?

— Ну да, редкие эмоции. Порой они проскакивают. Мысли. Мысли о том, как мне было тяжело. Как мне было хорошо. И я отправляюсь в тренажёрку, чтобы их спустить в унитаз.

— На первых встречах Вы мне говорили, что смысл жизни для Вас — эмоции. Теперь же Вы всячески пытаетесь от них избавиться. Почему?

— Док, неужели Вы не понимаете?

— Понимаю, но может это скажете мне Вы?

— Нет. Зачем говорить то, что собеседник и так знает?

— Да, если Вы так подходите к общению, то неудивительно, что у Вас есть в этом проблемы.

— Док, о чём Вы?

— Ты же понял о чём я, верно?

— Да. А Вы молодец, поймали меня в собственную ловушку.

— В этом нет повода для гордости.

— Как знаете. Так что, мы и дальше будем обсуждать только эти темы? Друзья, теракт, хобби и так далее?

— Они являются краеугольными. Но ещё есть одна тема, которую я ранее не затрагивал. Девушки.

— Ох, Док, эту тему Вы не зря пропускали.

— Совсем ничего? Нет никого, кто понравился Вам и кому понравились Вы?

— Да нет, почему. Такие люди есть. Во всяком случае были.

— И что же?

— Что же? Ну ладно, давайте я Вам всё распишу. Во-первых, первые особы начали клеиться ко мне тогда, когда я только вышел из больницы. И почему они клеились ко мне? Чёртов материнский инстинкт. Они не любили меня как парня. Они хотели утешить меня и помочь. Я был жалким. Слишком жалким, и чтобы не видеть меня таким, они хотели «помочь».

— Почему Вы так презрительно об этом говорите?

— Да потому что они просто не хотели видеть меня «таким». Я был символом того, что в жизни полно дерьма. Я был символом поражения их утопических надежд о прекрасном мире. И они, все эти напыщенные оптимисты, делали всё, чтобы об их поражении ничто не напоминало. А для этого было два варианта: либо не видеть меня, либо не видеть меня «таким». Так что они не любили меня. Ведь что было до? Я в открытую, демонстративно читал статьи и книгу про самоубийство, поставил на рабочий стол на телефон крайне грустную и депрессивную картинку. Про внешний вид и говорить нечего. Я всем своим состоянием буквально кричал: «Помогите! Мне очень больно, невыносимо больно. Помогите, просто поговорите со мной. Заставьте поверить в то, что мир стоит того, чтобы жить в нём». Но где там… Лишь один человек, моя нынешняя подруга, спросила один раз о том, случилось ли что у меня.