Чтение онлайн

— Ты молод. Твоя женщина должна принести тебе детей. Слышишь?

Только Боги ведали, чего ей стоили эти слова. Вот сейчас он встанет и уйдет. И будет прав. Он молод. Вся жизнь лежит перед ним.

— Староста снова приходил? — медленно спросил он, все еще не глядя на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Ты другая после его приходов. Грустная, смотришь так, будто я вот-вот плохое что сделаю. Или уйду. А я не уйду, Альмира, — вдруг обернулся он к ней. — И моя женщина принесет дитя! Слышишь?

Он резко притянул ее к себе и прижался губами к виску.

— Если хочешь дитя — будет, — твердо повторил он.

— Ты совсем не слышал? Я не могу!

— Все я слышал, — сердито сказал Альгидрас, решительно встал и исчез в доме.

Альмира осталась сидеть на крыльце, не зная, чего ждать дальше. Разум все понимал, а сердце — глупое, женское, что так к Богам и не ушло, — трепыхалось в груди. Неужто, правда? Неужто, все может быть? Или он просто хотел ее успокоить?

Он вернулся скоро, сжимая в руках выцветшую ткань. Альмира с удивлением узнала в куске ткани платье. Он сел рядом, не глядя на нее, и твердо произнес:

— Что сотворил один отвар, другой всегда исправить может. На то воля Богов.

— Богов? — Альмира расхохоталась и тут же зажала рот рукой, боясь, что смех станет слезами. — Мы прогневали всех Богов самой нашей связью. Не станут они нам помогать!

— Боги мудры, Альмира… — медленно произнес Альгидрас. — Моя мать… та, что родила, тоже прогневала всех Богов, но я появился на свет. Это ее платье. Мне… Алика отдала.

Альмира впервые услышала, что он назвал жену старосты по имени. До этого он не называл ее никак.

— Сказала, пусть будет. Память. Оно со мной все ученье прошло, — усмехнулся он.

Альмира затаила дыхание. Они много разговаривали, но никогда о том, что тревожило его: о родителях, о семье. Точно запрет стоял на этой части его жизни.

— Моя мать вышила эти узоры на всех своих платьях, — его пальцы разгладили потемневшую от времени вышивку. — Я долго искал, что это значит. А потом нашел. Это не хванский узор. Не нашим Богам молилась она о сыне. И те помогли.

Альмира протянула руку и не решилась тронуть ткань. Но он сам взял ее ладонь и приложил пальцы к жесткой вышивке.

— Если я вышью этот узор…

— Нет, — он повернулся и посмотрел в ее глаза. — Ты не будешь делать ничего. Только пить отвар. Боги помогли, но за то наказали.

— Но как тогда…

— Верь мне, — улыбнулся он.

И появились в той части дома, куда не ступал никто, кроме них двоих, узоры-заговор. Оплели окна, сундуки, ложе. И пахло в доме деревянной стружкой и горькими травами, и замирало сердце оттого, что казалось, будто чужие Боги слышали те заговоры.

А потом случилась та ночь, когда староста дозволил чужеземцам остаться в деревне.

С самого утра тогда все было не так. Он все хмурился и кусал губы, а она не знала, как сказать ему, что чудилось ей, будто под сердцем теплится новая жизнь. Что случилось чудо, что он все-таки смог.

Она уже засыпала, когда его плечо выскользнуло из-под ее щеки. Он бесшумно встал, стараясь ее не разбудить, но она все равно распахнула глаза. Стало тревожно. Впрочем, ей отчего-то сейчас все время было тревожно.

— Что такое?

— Спи, — он коротко улыбнулся и быстро поцеловал ее в нос.

Она сонно улыбнулась в ответ, но улыбка тут же слетела с губ, когда она увидела, что он снимает со стены ножны с коротким мечом и убирает в сапог охотничий нож.

— Что? — повторила она.

— Не знаю. Шум. Собаки.

И только тут Альмира поняла, что вправду в деревне заходятся псы и раздается какой-то шум.

— Не ходи! — вырвалось у нее.

Он оглянулся на миг и приказал:

— Здесь будь. Запрись. Хотя нет. Беги в горы. Беги к Той, что не с людьми. В Храм придут, а туда — нет. Быстро.

Она все еще не понимала. Тогда он с силой сдернул ее с постели и начал торопливо совать ей в руки одежду. Одежда падала из ослабевших рук, а она все никак не могла решить, сказать ему или нет. И пока думала, он уже выскочил за дверь и растворился в темноте, наполненной криками и собачьим лаем.

Альмира посмотрела на узор на наличниках и как никогда почувствовала, что чужие Боги не только сотворили чудо, но и заставят за него заплатить.»

Ты влилась в этот мир, как река всей собою вливается в море,

Растворилась в словах и улыбках, доверилась взглядам.

На себя примеряя чужое, из давнего прошлого, горе,

Ты смирилась, что в старую жизнь не будет возврата.

Ты и рада бы, но незнакомое что-то в душе будоражит до крика.

Может, чья-то тоска, может, то, что зовется любовью.

Растворяешься в ней, неуемно-тревожной и дикой,

И нельзя убежать. Ты влилась в этот мир… всей собою.

Я бежала к краю базарной площади, едва замечая людей. Единственная мысль стучала в мозгу набатом: мне нужно увидеть Альгидраса и отдать ему хванские вещи. В сознании намертво отпечатался его потерянный вид, и мне нестерпимо хотелось поддержать его хоть как-то. И даже если слова ему сейчас не нужны… я верила, что смогу помочь. Каким-то мистическим образом я теперь чувствовала его эмоции и больше не могла делать вид, что все по-прежнему. Пусть его мысли до сих пор оставались закрытой книгой, я вдруг поняла, что со временем смогу прочесть и их. И почему-то сейчас это казалось мне очень правильным. Словно разговор о Прядущих и эта странная общая тайна дали мне какое-то право на Альгидраса.

Очередной порыв ветра бросил в лицо прядь волос, и я врезалась в чью-то спину. Убрала волосы с глаз и нервно улыбнулась незнакомому мужчине. Тот недовольно пробурчал что-то под нос, и я предпочла не вслушиваться, наспех извинившись. Тем более, что я уже увидела большой камень, который приметила как ориентир. Выход близко. Я замедлила шаг и глубоко вздохнула. Главное сейчас не наломать дров. Поддержать, не сделать хуже. Я смогу.

Злату я увидела сразу. Она теребила край наброшенной на плечи шали. Когда мы расставались, шали у нее не было, и я поняла, что лично мне даже в голову не пришло прихватить с cобой что-то из дому на случай непогоды или похолодания. Я вздохнула, только теперь почувствовав, что на улице совсем не жарко.