Чтение онлайн

– Ты вона где, а я тебя тут вижу!

Мальчишка с кошкой кинулся к Степке, упал. Кошка выскочила из-под него, бросилась в сторону. Мальчишка побежал за ней, и Степка тоже побежал, налетел на деда.

– Оглашенный! – укорил дед, отбирая бинокль. – Хрупкий прибор-то, понимать надо.

И сам стал рассматривать Волгу, разбомбленный, осевший по верхнюю палубу пароход, остовы полузатопленных барж, песчаные отмели да заросли ветел на островах и протоки, протоки – предмет постоянной заботы и тех давних, царицынских, спасателей, и недавних, сталинградских.

Наглядевшись, отдал бинокль Бакшееву и принялся проверять лодку. Все было починено на совесть, щели законопачены, проломы в бортах забиты и просмолены. Скопидомство, с каким Бакшеев столько лет трясся над своим биноклем, похоже, вовсе не было скопидомством, а хорошей бережливостью, уважением к вещи. Вон как это теперь обернулось – на лодке, всеми брошенной, обреченной.

– Может, чего помочь?

– Да уж нечего.

Матвеич снова поглядел на лодку и сообразил.

– Краска есть?

– Есть немного. А зачем?

– Давай имя напишу. Корабль без имени – не полагается.

– Пиши.

Он достал банку, наполовину налитую красным суриком, подал и кисть, не кисть, а клок пакли, привязанный к палке.

– Чего писать-то будешь?

– Чего? А вон «Лидия». Годится?

– А «Татьяна»?

– Где она? А тут, глядишь, обрадуем человека.

Крупно, так что на четверть лодки получилось, вывел Матвеич это имя на борту. Подумал, что всей-то «Лидии» на воде и не видно будет, до половины потонет. Обошел лодку и на другом борту написал «Лидию» помельче.

– Ну чего, звать людей-то?

– Давай потихоньку.

Матвеич принес узлы, кинул в лодку, усадил туда же мальчишку с кошкой, девчонку, и они принялись сталкивать пятнистое суденышко в воду. Откуда ни возьмись, подсунулись еще десяток рук, вмиг спихнули лодку, и так же вмиг она оказалась переполненной.

И Матвеич сам не заметил, как вместе со Степкой тоже оказался в лодке. Хотел вылезть, да побоялся за внука, поскольку лодку уже относило от берега.

– Плавать-то умеешь? – спросил на всякий случай.

– Еще как! – обрадованно заорал Степка.

Но бултыхаться в воду Матвеич все-таки раздумал. Решил: не много потеряет, если прогуляется разок на ту сторону. Вся ведь жизнь на воде, и теперь, особо после степной сухоты да пылищи, река тянула к себе, не отпускала.

Мотор зачихал, закашлял, задымил весь берег и заглох. Ухватились за торчавшую из воды сваю, молча, терпеливо ждали, пока лодочник разберется в моторе. И Матвеичу тоже пришлось щупать сальные, еще не раскалившиеся бока мотора. Знал он эту машину, такая же была на одном спасательном катере. Как обходиться с ней, заводить там, останавливать, тоже знал. А вот чинить не приходилось. И хоть не в силах он был помочь умельцу Бакшееву, а чувствовал себя нужным, но мысль о том, чтобы вылезть, совсем не приходила в голову. Думалось только о веслах. Бывало, моторов-то и знать не знали, а плавали куда хошь. Но женскими ли руками выгрести на стремнине? Закрутит, понесет, перепугает баб. А там и до паники недалеко, а паника на судне хуже пожара.

Солнце уж калило вовсю, когда мотор снова заработал и переполненная лодка заскользила от берега. Матвеич с беспокойством оглядывал низко сидящие борта, струи воды под бортами.

В былые времена он ни в какую не допустил бы такого плавания. Это ж чуть шелохнется кто – и поминай как звали. По глазам видно: половина пассажирок держаться на воде вовсе не умеет. В былые времена не допустил бы, не теперь. Теперь на берегу можно скорее сгинуть, нежели на воде.

– Дед, а дед! – Степка подергал его за рукав. – А кто это – Павлик Морозов?

– Какой такой Морозов? – И вспомнил Матвеич розовенького командирчика, что выспрашивал их в степи, мысленно выругал его: зацепил-таки занозой глупую Степкину головенку. – Морозов-то? Да был такой шалопай, вроде тебя.

– А чего он?

– Чего, чего… Тоже небось чевокал. Дочевокался.

В немыслимой вышине охочие до дали глаза Матвеича вдруг углядели вроде как клин журавлиный. Только какие могли быть журавли в августе, ясно, что самолеты. Загудели гудки воздушную тревогу, над высоким берегом, над домами вскинулась череда взрывов, и сюда, до середины Волги, долетел единоголосый стон тысяч людей. Зашевелились, загомонили бабы в лодке, похватали узлы свои, оттащили от бортов детишек, ошалело глядевших на быструю воду. Бабуся, сидевшая на самом носу, принялась креститься и тоже все норовила встать, тянула голову, высматривала что-то вдали.

– Сидеть! – сердито крикнул Матвеич. – Не шевелиться! – И добавил не своим, жалостливым голосом: – Лодка ведь. Потонете ведь…

Снова, как тогда, перед рассветом, выпорхнули из глубокой синевы два наших самолетика, засуетились вокруг косяка бомбардировщиков, закрутилась трескучая карусель и покатилась дальше, за край неба.

Опять затихло на реке, и опять дремота стала одолевать Матвеича: шутка ли, сколь без сна, без передыха. Почудилось ему давным-давнее, когда он был помоложе этого самого лодочника Бакшеева, грудастый да рукастый, гулял на своей спасательной шлюпочке возле пляжей, ловя зазывные взгляды полуголых дамочек, шалея от них.

И как видение из тех немыслимых времен, показался вдали маленький буксирчик «Ласточка». Собственно, Матвеич давно уж знал, что буксирчик на подходе: шум его старого паровичка всегда был слышен за много верст. Сколько Матвеич помнил себя, столько помнил и «Ласточку». Еще мальчишкой засматривался на нее с берега и, как о немыслимом счастье, мечтал покататься на ней. Он рос, взрослел и старел, а «Ласточка» оставалась той же, черной, хлопотливой, шумящей на всю Волгу. Должно быть, и молодость-то свою он увидел потому, что прежде услышал «Ласточку».

– Дед, а дед, ну дедушка!..

– Ты вон куда гляди, – махнул рукой Матвеич на приближавшийся буксирчик с длинным хвостом дыма над черной трубой. – Я как ты был, а она уже тут плавала.

– Кто «она»?

– Ну, оно, судно, буксир.

– То она, то оно, а это пароход, он, значит, сам говоришь – буксир.

– Ишь, грамотей! – восхитился дед. – Кто тебя только выучил?!

– Ма-амка…

Степка заулыбался и вдруг потух, вспомнил, чуть не заплакал. Матвеич прижал его к себе одной рукой и, не зная, как утешить мальца, промолчал, стал смотреть на «Ласточку».

Знал он о ней все, что было и чего не было. Что рожали ее, как самую быстроходную, оттого и колеса сделали такие большие, и трубу такую длинную. И имя дали под стать посыльному судну – «Ласточка». А получился истинный гадкий утенок, как спустили на воду – скособочилась. Хотели выровнять – скособочилась на другой бок. И махнули на нее рукой, определили в разряд рейдовых вспомогательных судов неопределенного типа. А потом было как в сказке. «Уродец» и революцию прошел, и в Гражданскую воевал, и ныне не устает.