Чтение онлайн

Команда «Ласточки» была знакома-перезнакома Матвеичу, особливо «тройка чумазых», как он их называл: механик Дмитрий, да сын его в помощниках – Колька, да дочка Мария – в кочегарах. Хотел помахать им, но по чересчур частому пыху и по клубам пара определил, что очень они торопятся, и не помахал. Только опять, как утром, когда увидел сумасшедшую военную легковушку, встревожился. И почему-то холодно ему стало. И привиделось холодное – зима тех давних времен, когда он только прознал про спасателей.

Чего понесло его тогда через Волгу, да еще в сумерки, уж не помнил. А там полынья незамерзающая, и очень он боялся проглядеть ее. А ветер хлестал снегом – метель была сильнющая. Думал – совсем пропал, молиться начал, хоть в церковь никогда и не захаживал. И увидел огонек. Подошел, а это – керосиновый фонарь на снегу. Думал, кто потерял, хотел взять, да увидел другой фонарь, потом еще и понял: кто-то специально выставил огни, чтобы такие вот гуляки сдуру в полынью не залетели. Потом невдалеке ревун заревел, и он разглядел будку. Ввалился в нее полузамерзший, и встретили его тут как родного. Два сторожа были в будке, сидели у чугунного камелька, скинув шубы, пили чай. И узнал отогревшийся телом и душой сын Матвеев, что сидят они тут специально, чтобы поджидать таких, как он, заблудших, а если придется, то и спасать: были при сторожах багры, спасательные лестницы, даже лодка была.

С того и пошло. Вскорости, как Волга отошла, явился он на спасательную баржу к атаману проситься, чтобы взял в свою артель матросом. Прознал к тому времени, что живут матросы богачами, получают по 15 целковых каждый месяц, да еще пятую часть от катания дам на лодках…

Восторженное воспоминание о дамах в лодке вдруг обернулось тревожным чувством. Матвеич открыл глаза, увидел лодку, полную перепуганных женщин, горько усмехнулся: вон как получилось на старости лет. Степка спал, уронив голову деду на колени. Хохлушка Лидия сидела рядом на своих узлах, глядела на Матвеича, и была в ее глазах то ли благодарность за спасение, то ли упрек, что увез ее с детишками в пустое Заволжье, когда вон он, целый город на берегу, в котором было бы куда легче переждать беду.

Тут как раз лодка ткнулась в отмель, и мотор у нее опять заглох. Бакшеев выпрыгнул в воду, за веревку потянул лодку ближе к берегу. И Матвеич перевалился через борт, и еще несколько баб с визгом ухнули в теплую воду, все вместе потащили полегчавшую лодку носом на песок.

Через минуты шумный табор раскинулся неподалеку у зарослей ивняка. Никто никуда не тронулся, все тут и принялись обустраиваться, будто сюда стремились из дальней эвакуации.

А Бакшеев снова уткнулся в свой мотор.

– В военкомат сколь раз ходил, – сказал он, не поднимая головы. – Не брали. Без белобилетников, мол, фашистов прогоним.

– Да уж куда тебе, больному, – поддакнул Матвеич.

– А теперь зовут. В ополчение. Вот и торопился. Всю ночь возился с лодкой, не бросать же.

– Да уж конечно, как не понять.

– Хорошо, ты пришел. А то я прямо издумался: на кого лодку оставить? Им что, – мотнул он головой на бабий табор. – Абы переправиться. А за лодкой глаз нужен. Вон сколько людей на той стороне.

Матвеич помолчал, прикидывая для себя эту новую перспективу – быть лодочником. Не молодой, сможет ли?

– Домой бы надо. Степку доставить.

– Доставишь, – оживился Бакшеев. – Счас вернемся – и давай. А потом приходи.

– Помоложе бы кого. С горючкой-то непросто. А на веслах – какой из меня весельник?

– Достанешь горючку…

– Мотор опять же. Кто без тебя починит?

– Будет работать. Я уж понял, отчего глохнет, сделаю.

– Скоро?

– Да часок-другой.

– Все у тебя часок-другой, – проворчал Матвеич, сам не понимая, на что сердится. – Ну, я тогда вздремну чуток, невмоготу уж. Вон там, в кустах. Разбудишь тогда.

Проснулся Матвеич за полдень, солнце уж через Волгу перевалило и висело ослепляющим прожекторным глазом над хорошо видным отовсюду серым кубом элеватора на той стороне – самого высокого здания во всем городе. Проснулся не от того, что выспался – в голове еще мутилось, – а от какого-то беспокойства, вдруг охватившего его. Не было слышно никаких голосов рядом, а издалека, с севера, доносились непрерывные стрекот и перестук, будто там целая бригада бестолковых молотобойцев лупила молотками по чему ни попадя. Потом заухало вдали, и Матвеич понял – взрывы.

Еще не убоявшись ничего, он встал: на севере, за Тракторным заводом, последнее время часто постреливали, там были полигоны. Бабы повскакивали со своих узлов, безотрывно вглядывались во что-то дальнее.

– Что там таке гортуется?!

– Обыкновенное дело, – успокоил их Матвеич. – Воевать учатся.

Он подошел к лодке, на носу которой во весь рост стоял Бакшеев, смотрел в бинокль.

– Дай-кось.

Отряхнул руки от налипшего песка, взял бинокль, покрутил колесико. Дальние дерева мешали глядеть, и он тоже забрался на высокий нос лодки, наполовину вытащенной на берег. Теперь можно было рассмотреть холмы на той стороне Волги, где за тракторозаводскими корпусами протекала невидимая отсюда речушка Мечетка. Что-то там дымило и двигалось. В какой-то миг почудилось Матвеичу, будто высунулись из дымов крохотные фигурки машин-утюгов, какие довелось ему недавно повидать в степи. Он еще повертел колесико, потер глаза и опять долго глядел, но, кроме дыма, больше ничего разглядеть не мог.

– Ясно, учатся, – сказал неуверенно. И вдруг закричал на баб: – Чего расселись?! Чего не уходите?!

И снова повернулся к Бакшееву:

– Долго еще? Солнце-то вон где.

– Да я готов.

– Тогда поехали, чего ждать?..

Весело тарахтел, заливался мотор, солнце плясало на быстрой воде, и так было покойно посреди реки, что плыть бы да плыть, никуда не торопясь. И стрельба на севере будто поутихла, зародив надежду: может, и впрямь учатся? Береговые обрывы тонули в тени, над ними тысячами окон блестел на солнце город, над городом ровным частоколом торчали высоченные заводские трубы, над трубами, как всегда, тянулись, изгибались в вышине дымные хвосты.

Туда, к трубам, откуда было ближе до Мамаева бугра, до Матвеичева дома, не спросясь, и направил Бакшеев лодку.

– Ты, эта, не больно раскатывай, – сказал Матвеич. – Дойдем, чай не безногие, а тебя вон сколь ждут.

Лодка круто вильнула, и Матвеичу подумалось, что лодочник обиделся. Хотел поворчать примирительно, но вместо этого вдруг выскочила в памяти давняя поговорка, коей не раз, бывало, ответствовали утопленникам, обижавшимся на бесцеремонные приемы спасателей; «Обиделся? Ничо, на том свете увидимся». Чуть не сказал, едва удержался. А напустился на Степку, перегнувшегося через борт, ловившего рукой сверкающую струю. Все жила в нем тревога, зародившаяся в тот миг, когда почудились ему в бинокле немецкие машины-утюги, подгоняла.

С нетерпением, будто неделю не ступал на твердь, выскочил Матвеич на береговую отмель и, крикнув Бакшееву, чтобы берег лодку, потащил Степку за руку на тропу, уводящую по обрыву вверх, к домам, к городским улицам.

Тут как раз и запели гудки воздушную тревогу. Ему бы обратно, под обрыв, спрятаться в какой ямине, а он заторопился наверх.

Улица была знакомая, одно-двухэтажные деревянные дома стояли плотно, сцепившись заборами, будто оберегали свою тихую благодать от суетного потока людского, от грохота телег да тележек по булыжной мостовой. До Нахаловки отсюда было рукой подать: полчаса – и дома. Но подстегнутая воздушной тревогой толчея людская затолкала Матвеича со Степкой в большой квадратный двор, почему-то голый, без травинки. Впереди были два крыльца двухэтажного дома, слева, у высокого забора, – качели и большой стол для общего отдыха на вольном воздухе, справа – сараюшка с кривыми поленницами, сложенными из хвороста да выбеленных водой палок и досок, выловленных в Волге. Посреди двора были вырыты две большие щели. В них и попрыгали люди – кто на кого, все, как один, устремили глаза к небу. А в небе дюжинами ползли черные кресты бомбовозов. Вокруг пушинками возникали белые клочки зенитных разрывов, но бомбовозов это будто и не касалось, не ломали строя, все ползли, направляясь к центру города.