Чтение онлайн

Позади муторная пора экзаменов, до сих пор тошнота у горла от этих полу-бессонных ночей, и не-разбери-пойми-каши из формул, законов, дат…

Но уже стоят вдоль школьной лестницы первоклассники, трогательные такие, серьезные, ответственные. С цветочками в руках. Живой коридор — провожают нас в большую жизнь.

Мы не будем тосковать о школе! Я ненавижу нашу учительницу литературы, Аннушку, начавшую знакомство с нами с фразы:

— Что вы на меня так смотрите — будто на кулачный бой со мной выходить собрались?

Мы еще никак не смотрели, мы тогда просто разглядывали новую учительницу.

Невысокая, темноволосая, с лицом подчеркнуто строгим. Точно она много лет работала над тем, чтобы не осталось в нем ни тени мягкого, человечного — полуулыбки, взгляда.

Нельзя говорить о литературе с таким лицом. И верным оказалось то, первое впечатление.

Вместе с Аннушкой можно было возненавидеть и все произведения школьной программы — если воспринимать их через нее.

Только гениальный дед Щукарь, случайно зачерпнувший в пруду воду вместе с лягушкой, и пытавшийся выдать ее работникам полевым — за разварившуюся в каше — курицу, только он примирил меня с «Поднятой целиной», после того как Аннушка долго, испытывая наслаждение от процесса, отчитывала меня перед всем классом — что не помню я упомянутой в романе статьи Сталина «Головокружение от успехов».

А теперь она занудно вещает об ожидающем нас прекрасном жизненном пути, хотя если будут рядом люди, подобные ей, лучше поспешить удавиться.

Танцевали мы в спортзале. Как всегда, во время медленных танцев, мальчишки выходили покурить, а девчонки подпирали стены, делая вид, что отдыхают от танцев быстрых.

У нас было условлено, что в первом часу ночи, встречаемся мы у ворот моей школы — если уж непременно принято встречать рассвет, то лучше это делать втроем. Однако у Митьки не хватило терпения ждать — и, перетерпев официальную часть в своей школе, он тут же, вместе с Валькой, сбежал в нашу.

Только начали играть «Школьный вальс», как он возник передо мной с подленькой улыбочкой:

— Мадмуазель, пошлите танцевать…

— Вальс… ты сошел с ума…я же его не умею…

— Хватит придуриваться….Мама тебя учила, все ты умеешь…

— Митька, ты точно сошел с ума…

— Только ни о чем не думай…

Я положила ему руки на плечи. Почему, почему это было так похоже на тот бег по морскому песку, когда сорвался с места и летишь — и не можешь никак напиться движением, сбросить ту силу, что несет тебя….

Он кружил меня, быстро и сильно. А у меня глаза были закрыты, и я только удивлялась — откуда берется эта пустота, этот большой зал, это пространство… что как в квартире Мастера и Маргариты. А оказывается — мы танцевали одни. Весь зал был — наш, и весь вальс был — наш.

А потом мы сразу ушли, чтобы не видеть реакции моих одноклассников — и так теперь до конца жизни на встречах выпускников будут вспоминать: «А как тогда на балу, эта тихоня Ирка…»

Ушли на наши холмы, что у Березовой рощи. Сейчас бы сказали, сумасшедшие. В лесу ночью — маньяки, убийцы, алкаши… А мы сидели на склоне холма, мы с Валькой — привалившись спина к спине, и Митька чуть поодаль, обхватив руками колени.

Внизу лежал город. Была глубокая ночь, и город темен, почти без огней.. Зато как здесь было много неба! Нигде нет столько неба, как на краю Березовой рощи. Если ляжешь — даже страшно. Кажется, что ты лежишь — не просто на земле, а на Земле, что с нее можно сорваться, и унестись в это бесконечное небо, и не удержит тогда тебя сухая трава, за которую ты схватишься.

— Мить, что можно увидеть в хороший телескоп? — спросил Валька.

— Кратеры Луны — подробно, пояса Юпитера, спутники Сатурна, полярные шапки Марса, самые яркие туманности и галактики.

— Целый мир, — вздохнул Валька, — И мы — это такая мелочь… Читали Азимова про звезды? Как люди на одной планете — они всю жизнь видели только несколько ближних звезд, а потом происходило какое-то явление, вроде затмения — и тогда становились видимыми миллионы звезд. И все сходили с ума, понимая вдруг, как огромен мир. И горели от рук безумных города, и гибла цивилизация, и все начиналось снова.

— Мы — это не мелочь, — возразил Митя.

Он хотел сам взять быка за рога. Вести корабли, изучать океан, погружаться в глубины. Он хотел стать океанологом. Вместо того, чтобы подчинять воду как его отец, он хотел слить себя с могуществом мирового океана. Он был бессмертен и все мог, это не странно в семнадцать лет.

— Когда уезжаешь? — спросил Валька, — Ничего ведь не изменилось — в Ленинград?

Митя ответил не сразу, и тихо:

— Через две недели.

У него не было выхода. Если он рвался в огромный этот мир, ему надо было выходить из гавани, это неизбежно. Все мы разлетимся скоро, но он улетит дальше всех.

— Мы теперь совсем будем жить в Ленинграде. Отца перевели туда, — говорил Митя, — Но дом не продадим. Тут будет жить тетя Шура, мама станет приезжать. Мама говорит — нельзя продавать родные стены. Она говорит, очень больно в старости, если нельзя вернуться в родные места. А я-то вырос тут.

Мне было трудно. С одной стороны, я почти страстно хотела вырваться из маленького городка — душно тут было, знакомо все до лица, до дерева… С другой стороны — не хватало еще внутренней смелости, замаху — рубануть с плеча, начать все заново — в другом городе, или даже — в другой стране…

Но что бы там ни было, пока родные не дадут мне уехать далеко. А Митя будет жить почти в столице, и я все больше буду становиться для него провинциалкой. Теперь начнется проверка временем, и время скажет свое слово — быть ли нам вместе когда-нибудь.

— Валька, а ты так и не пойдешь в художники? — спросил Митя

— Не трави душу, — коротко сказал Валька, — Куда мне ехать? Матери сейчас малых поднимать…

— Ну, на заочный куда-нибудь…

Валька безнадежно махнул рукой, и мне показалось, что он сейчас заплачет. Особые у нас с ним были отношения, еще с тех пор, с больницы. При мне он мог заплакать, а при Митьке — нет.

— Неужели все-таки ПТУ? — спросил Митя, и в этом вопросе его уже было отношение к выбранному Валькой пути.

Меня там не любят

Голова болит, и никак не устроить ее на подушке.

Никому не пожелаю тех, первых месяцев, какие были у меня в Куйбышеве. Холодно, голодно и тоскливо. Надо было радоваться, что я поступила на филфак, но ей же Богу, мне тогда было все равно — на кого учиться. На инженера, циркача, алхимика. У Вальки был долг перед семьей, с его ПТУ. А у меня в голове жил один вопрос — зачем меня сюда занесло, в чужой город? Но теперь родные не позволили бы бросить — им было ясно, что я определенно не технарь, а ближайшие гуманитарные институты были только в Куйбышеве. Поступить в вуз трудно, бросать нельзя…