Чтение онлайн

Был у Вальки и снежный шар. В нем среди сугробов стоял маленький домик с горящими окнами. Встряхнешь шар — и летит буран из снежинок.

— А ты замечала — каким удивительным становится ночное небо, когда идет снег? — спрашивал Валька, — В городе оно светится красным, тревожным цветом. И полет снежинок — как сама бесконечность. Закинешь голову, смотришь — и уже на ногах устоять трудно, кажется, что летишь вместе с ними.

Я размышляла: откуда у Вальки эти сказочные вещицы? Потом точно узнала, что у него самого ничего нет — что их дом нищ и гол. И только одна балерина… скульптурка… стоит на трельяже, отражается в зеркале. Это все, что было у Валькиной матери не-насущно необходимого.

Все это Вальке приносил Митя, считая, что талантливую душу надо кормить волшебством. Она отдаст сторицей.

Митя

Прильнул к стеклу мальчишка — немного постарше нас, смуглый, с лицом веселым. Интересный цвет кожи — я бы никогда не смогла почувствовать в мальчишке цыгана, или, допустим, выходца с Кавказа. Тонкими, изящными, были его черты. Но черные глаза, но волосы оттенка вороного крыла…

— Эй, шкет, кончай ежиком работать.

Валька махнул рукой — как самому близкому своему:

— Подожди немного…

И показал глазами, что в капельнице осталось лекарства чуть-чуть — и надо скрыться: сейчас придет медсестра. Мальчишка кивнул и исчез.

— Это кто? — спросила я.

— Митька.

Но вот система убрана. Освободившись от иглы, Валька повернулся и приподнялся. Движение это далось ему непросто — он уцепился за решетку кровати. И тихо свистнул. Через несколько мгновений, Митя бесшумно открыл балконную дверь, и вот он уже сидит в ногах Валькиной постели. Вынимает из-за пазухи большие красные яблоки: одно Вальке, другое на ладони протягивает мне. Еще теплое от его груди.

И тревожный вопрос — другу:

— Ну, как ты?

Валька пожал плечами и ответил спокойно.

— Я здесь надолго…

— К морю бы тебя повезти, — брови Мити сдвинуты, обдумывает вопрос, — Я поговорю с мамой.

— Перестань…оклемаюсь.

— Весна на носу, а ты умудрился сюда загреметь… Опять шлялся со своими этюдами?

— Оклемаюсь, — повторил Валька, но дышал он тяжело.

— Может, лекарство какое надо?…

— Ничего не надо. А тебя так запалят, в конце концов. Ты или поздно вечером приходи, или совсем на рассвете.

Вечером ко мне пришел дедушка. Он навещал меня чаще всех, потому что был легким на подъем. Очередные куриные котлеты в банке и вечная присказка:

— Ешь, а то лишишься легкого…

Нельзя было себе представить — обнять дедушку, и чтобы он погладил меня по голове. Относилась я к нему всегда с душевным трепетом.

Так что накануне я недополучила свою порцию ласки. И утром я выла от тоски. Натурально, тихонько подвывыла, прижавшись в коридоре к оконному стеклу, глядя туда, где за деревьями скрывался наш дом. Пахло подгоревшей кашей — скоро завтрак. А видела я плохо из-за слез. Тут Митя и появился. Открыл дверь черного хода. Будто услышал и пришел именно на мой плач.

— Чего воешь? — спросил он.

Я ответила честно:

— Домой хочу!

— Пошли, — сказал он просто.

— Как?

— Как-как… — он пожал плечами, — По улице. Дорогу знаешь?

Был шестой час утра. Мы шли по пустынным улицам. Это оказалось так легко — раз, и ты уже не больничная собственность. А до дому-то пять минут. С одной улицы свернуть, на другую подняться. И вот уже наш дом, утонувший в весенней зелени. Розовые стены, низкий деревянный забор, и целое море ландышей. Дедушка когда-то принес из леса несколько кустиков, разрослись… На черемухе цветы будто кружево… Майская зелень — изумрудная, райская.

— Все эти запоры и режимы — фигня, — сказал Митя, — Видишь, как просто? Не реви больше. Хоть каждое утро бегай к своим — чай пить. А теперь пойдем со мной, чего покажу.

Не заходя домой к нам, мы повернули, и медленно пошли обратно. Больница стояла у подножия горы, склоны которой покрыты сосновым лесом. Ослабленным детям полезно дышать воздухом, пахнущим хвоей.

Гора невысокая, подняться на нее — дело нескольких минут. Но вид оттуда — это я знала уже — открывался дивный.

— Пошли, залезем, — сказал Митя.

И мы стали взбираться на гору. Временами кашель настигал меня, но если я медлила, Митя протягивал руку, и заволакивал меня на очередной пригорок. Тропок тут не было, но высокие травы в росе. Столько росы, что можно купаться в ней. И запах… Пахло хвоей, и медом, и черемухой….

Мы стояли наверху и смотрели — на город, лежащий под нашими ногами, тонущий в зелени. На горы, кольцом огибающие его — так широко, вольно, неторопливо… На синюю ленту Волги — уже совсем вдали…

Мир, большой мир был вокруг меня. И теперь я понимала, что врачи и сестры, которые казались мне хозяевами жизни, и могли послать в пыточную — делать уколы, или глотать зонды… — вовсе не были моими хозяевами. Все будет хорошо, и я выздоровею, и вернусь сюда, и все это ждет меня. И будут медленно наливаться алым цветом ягоды земляники, и новые цветы расцветут. Надо только скорее, скорее возвращаться….

— Репина бы нашего сюда, — сказал Митя, но доброй была его улыбка. Он сидел на корточках и переживал, что Валька всего этого не видит, — Что-то в этот раз с нашим шкетом все серьезно.

Когда мы шли назад — спуск был очень крут и скользок от хвои. Я сорвалась, ойкнула, больно шлепнулась, и несколько метров ехала — по мягкой лесной подстилке из старых листьев, хвоинок и Бог знает чего еще. Митя, попытавшийся меня удержать, не устоял сам, и упал сверху.

— Мама! — пискнула я, внезапно придавленная его тяжестью.

На несколько мгновений спина Мити закрыла от меня здание больницы, я ткнулась в зеленую клетчатую рубашку, вдохнула запах, почувствовала тепло мальчишечьего тела. И ощутилось это — лаской. Той, которой мне не хватало.

Днем врачи сочли, что мне стало лучше. Видно я здорово откашлялась там, в лесу.

А Валька был так же слаб, пожалуй, даже еще слабее. Говорили уже про областную больницу. Врачи и сестры все чаще заходили к Вальке, все ласковее звучали их голоса, и все страшнее мне было.

В ту ночь мы долго не спали. И дежурная медсестра не мешала нам, не требовала погасить свет — наверное, потому, что сама то и дело заглядывала к Вальке. Он лежал, дышал тихо-тихо, и голос у него тоже был чуть слышный. А я держала тяжеленную книгу — «Дети капитана Гранта», которую дедушка — нонсенс — разрешил взять из домашней библиотеки. Я не столько читала, мне было жаль Вальку — тащить его через многословие автора — сколько переворачивала страницы, показывая ему картинки, и рассказывая.