Чтение онлайн

Впрочем, ни географические точки, ни даже материк, на котором и около которого происходит описываемое в «Ночных летчиках», нигде в романе не названы (хотя нет — однажды самолет Берга пролетит над Осло) Но вряд ли у какого-либо читателя возникнет хоть малейшее сомнение в том, что командир бомбардировочного самолета Берг, штурман Коонен и стрелок Клайс — осколки гитлеровской военной машины, а Елена, Андерсены и другие обитатели нового дома на углу бульвара, возведенного на месте разрушенного дома Робинзона, живут в одном из западногерманских городов. Все же Бээкман не случайно «забыл» дать точные координаты страны, уточнить национальность своих персонажей. Ибо его интересуют и рассматриваются им в романе не качества, присущие конкретно немцам или конкретно фашистам, а нечто общечеловеческое, способнее проявиться или быть воспитанным в человеке вообще, будь он скандинав или житель южных европейских полуостровов.

Третья четверть двадцатого века была ознаменована для Европы небывало длительным миром. И гонкой вооружений, небывалой как по размеру, так и по своему влиянию на материальную и духовную жизнь людей.

Размышления над сегодняшней международной обстановкой в Европе, высказанные в ряде зарубежных очерков Бээкмана, неизбежно приводили к воспоминаниям и размышлениям над политическим и человеческим опытом второй мировой войны. Естественно, что писателя более всего интересовал опыт человеческий, — то, как человек, существо разумное, превращается в существо исполняющее, подчиняющееся, отказывающееся от размышления и суждения, как вытравляется в человеке все человеческое.

Здесь, казалось бы, можно и возразить: но ведь в Берге живет ненависть к врагу.

Но достаточно даже не очень внимательно присмотреться к Бергу, чтобы увидеть, что эта его ненависть не похожа на чувство, а если и была им когда-то, то давно уже стала чем-то абстрактным, окостеневшим, неспособным к развитию, человеческое из нее выветрилось. Его ненависть внушена приказом, а не возникла естественно. Да и все другие чувства и даже побуждения Берга появляются и исчезают по приказу. Те же, что рождаются иначе, он почитает беззаконными: «Иногда он ясно ощущал в себе желание поискать связи с себе подобными. Постепенно желание это даже усилилось. Но он отлично сознавал, что его желания никогда не поднимутся на ту ступень, где бы они вступили в противоборство с приказом. Приказ — это было нечто лежащее вне его. Желание же возникало в себе, и с ним он обязан был совладать сам. Непременно. Ведь он солдат».

Полное и безграничное подчинение приказу, отказ от себя самого, вера в то, что есть кто-то или что-то, могущее безошибочно разобраться в любой ситуации и принять единственно правильное решение, которое следует безоговорочно реализовать, претворить в точные поступки и действия есть ли смысл в этом безумном кредо Берга и ему подобных? Смысл, как ни странно, есть. И Берг если не понимает, то ощущает его. Во- первых, такое жизненное поведение сильно облегчает существование, освобождая от самостоятельного принятия решений, от размышлений, сомнений, прикидок Беспрекословное повиновение освобождает от моральной ответственности, от мук совести. Во-вторых, до поры до времени (а Берг и его единоверцы и не подозревают, что это не навсегда) оно придает силы человеку, удесятеряет их, так как концентрирует всю его энергию на точном и максимальном выполнении чужой воли, чужого приказа, чужого призыва (что они чужие, тоже может не сознаваться долгое время). Этот смысл бесчеловечен, он ведет к полной обезличке индивидуума, к его роботизации, — но это Бергу, с детства воспитывавшемуся в атмосфере подчинения, не то что нелегко, а невозможно понять. Невозможно потому, что не только он сам видит и сознает себя «юберменшем», но и другие видят в нем сверхчеловека. «Гордая манера Берга держаться, присущий его роду волевой подбородок, сосредоточенная уверенность, с какой он проводил в жизнь все задуманное, делали его в глазах Елены представителем почти что высшего света. Это был идеал, к которому следовало стремиться, но вместе с тем и недостижимый, как все настоящие идеалы» Но какая горькая ирония в том, что чем более Берг внешне походит на сверхчеловека, тем более он внутренне смахивает на робота, чем менее он зависим от самого себя, от своих вкусов, настроений и желаний, тем более он оказывается во власти господствующих настроений, вкусов и условностей.

Бээкман не рисует полной и исчерпывающей картины детства, отрочества, юности и молодости Берга. Перед читателем — лишь пунктирная линия, диаграмма его воспитания, созревания и становления, диаграмма, на которой выделены, подчеркнуты важнейшие, определяющие моменты этих процессов. Это, конечно, основополагающее влияние отца — железнодорожного чиновника, отличавшегося «непреклонностью и пуританской строгостью». Думая и вспоминая об отце, Берг приходил к выводу, «что образцом отцовского мышления стало железнодорожное расписание, которое обновлялось лишь дважды в год, в начале летнего и зимнего сезона, да и в этих случаях прибытие и отправление всех основных поездов обычно всегда оставалось неизменным. Точно так же он мог безошибочно предсказать, что отец думает о том или другом явлении или как он к чему-либо отнесется. Изменить же точку зрения — об этом не могло быть и речи». Это влияние только усилилось с приходом в дом мачехи: «Худощавая и аккуратная, немногословная, неколебимая в своих решениях, она оставляла серое и холодное впечатление, словно вообще создана была не из плоти и крови, а из какого-то металлического сплава, в который вдохнули жизнь». Конечно же, значительно и воздействие летной школы, куда по настоянию семьи и под влиянием обстановки, царившей в Германии в тридцатые годы, поступил Берг, где он был облачен в военный мундир, который в глазах отца «был одним из немногих одеяний, достойных серьезного человека».

С младенческих лет приучавшийся повиноваться, следовать раз и навсегда установленному порядку, послушествовать богу строжайшей дисциплины, Берг, как бы и не замечая их, минует множество жизненных распутий, на которых неизбежно оказываются юноши, молодые люди. В детстве он неукоснительно следовал распорядку дня, теперь он так же неукоснительно следует распорядку жизни, составленному для него другими, не задумываясь над тем, соответствует ли он его собственной личности, его характеру. День ото дня в этом все менее нужды — ибо день ото дня его личность все более ссыхается, съеживается, уменьшается в размерах, уступая место стереотипу солдатского, воинского поведения, стереотипу, созданному прусской военщиной и усугубленному фашизацией порядка.

Любил ли он Елену? Или это было мимолетной интрижкой? Нет, у пустого, необязательного флирта свои нехитрые законы — а в пусть коротких и случайных свиданиях Берга и Елены, когда они открывают себя друг другу, нетрудно разглядеть приметы зарождающейся большой любви, ради которой Берг переступает нерушимые барьеры, существующие в доме Робинзона, барьеры сословные, вроде бы невидимые, но оттого не менее крепкие. Но, переступив сословный барьер, Берг так и не смог переступить барьера дисциплины: «Вдруг вверху сухо щелкнул язычок замка. Белая дверь приоткрылась, из коридора повеяло свежим дыханием чистоты, кто-то вышел. Берг вздрогнул, будто от внезапного укола. Елена чувствовала, что его пронзила боль, словно от удара кнутом. Он резко отпрянул от девушки и исчез за входной дверью… Елена была безжалостно сброшена из поднебесья на землю, теперь ей все было безразлично… В тот же вечер молодой Берг уехал… К Елене он не зашел… Для Елены бегство Берга осталось необъяснимым, ее душа болела, но разузнать что-либо было не у кого». Сознает ли Берг, что он предал Елену? Возможно, сознает, но конечно же оправдывает свое отступничество высшими целями, а может быть, даже и гордится собственной стойкостью, умением забыть мелкое ради крупного, низменное ради высшего, частное ради общего, как понимает его он и те, кто его воспитывают, на кого он равняется. Но он не сознает, не в состоянии осознать, что в этот момент он свершил куда худшее и горестнейшее по своим последствиям предательство: он предал самого себя, остатки человеческого в самом себе.

И вот это уже не искупить ничем! Когда на первых страницах романа мы знакомимся с капитаном Бергом и его товарищами — штурманом Кооненом и бортстрелком Клайсом, то при условии, что мы сможем отбросить предубеждение против них (все же сразу становится ясно, осколки какой армии, какого строя они собой представляют — и предубеждение советского человека даже через 35 лет после той войны так естественно и понятно), иные детали их жизни, поведения и характера способны вызвать если не уважение и симпатию, то сочувствие. Их трудолюбие, рабочее прилежание, изобретательность и выдумка (все трое — отличные, спорые и умелые работники), их терпеливость, их неприхотливость, умение довольствоваться малым, не растеряться в сложной обстановке, примениться, извернуться и все же достигнуть желаемого, нужного — вспомним, как они не раз и не два ремонтируют свой все более дряхлеющий и отказывающий самолет, как, оставшись без запасов воды, создают устройство для перегонки и опреснения морской воды, как осваивают новые специальности и совершенствуются в них. Если забыть о цели, вдохновляющей их, о том, что и существование их на безлюдном острове, и кипучая деятельность определяются бог весть когда отданным приказом, давным-давно потерявшим смысл, о том, что их многолетняя оторванность от мира и терпеливое латание самолета служат тому, чтобы однажды сбросить единственную имеющуюся в их распоряжении бомбу на каких-то неведомых им людей, — можно вообразить их этакими Робинзонами двадцатого века. Но только если забыть. А забыть об этом невозможно.

Ибо Робинзоны эти не только летают на своем «мотыльке» как они называют самолет LQ86, с бомбой, которую так легко обрушить на любой кусочек давно мирной Европы, на тот же ночной Осло, который с интересом рассматривает, вспоминая о своем пребывании в нем, Берг, они еще и продолжают убивать. Сначала они уничтожают «какой-нибудь „дуглас“, совершавший ранний чартерный рейс, или патрульную „каталину“ чьих-то военно-морских сил»; затем патрульный истребитель с его экипажем; затем из-за равнодушия Берга к чему-либо, кроме исполнения некогда полученного приказа, наверняка погибнут участники некой полярной экспедиции; последней их жертвой становится экипаж неизвестного гидроплана, в упор расстрелянный Бергом в момент приближения летчиков к острову на шлюпке.

Бессмысленность этих убийств не может не осознаваться ими, как и то, что война в Европе так или иначе завершена, окончена. Но Берг упорно, отчаянно цепляется за состояние подчиненности, не желая (а может быть, уже не умея?) заставить работать свое собственное мышление, отказываясь принять самостоятельное решение: «Берг заставлял себя верить, что вместе с ними дожидаются своей очереди и другие ночные бомбардировщики на иных базах»; «Берг решил, что с определенного времени всем там внизу, видно, осточертело затемнение, и люди махнули рукой на запреты».

Человек не может жить и действовать бездумно, бессмысленно, бесцельно; каждый свой поступок, далее бездействие, он по природе своей должен вписать в какую-то логику, хотя бы перед самим собой оправдать его; бессмыслица существования изнуряет и обессиливает человека более, чем что-либо другое. Вначале Клайс, а затем и Коонен не выдерживают этой бессмыслицы. Тихо и как-то безропотно угасает Клайс, пытается уйти из жизни Коонен. Лишь Берг, дальше других шагнувший по пути превращения человека в робота, в бездумную машину, у которой нет ни собственной воли, ни собственного разума, дольше других и выдерживает это существование. Пока в одном из полетов на него не сваливается вдруг сковывающее все его существо безразличие. Безразличие именно к своей длящейся годы деятельности, ему трудно стало вести самолет. Бээкман не дает какого-нибудь однозначного толкования тому что происходит с Бергом в следующие минуты. То ли перед нами моментальная вспышка безумия, то ли произошел столь же мгновенный и неосознанный самим Бергом бунт человека против робота в нем, против того, что сделало его роботом, обрекло на бессмысленное существование. Пожалуй, здесь сплав и того, и другого — безумие, как ни странно, обнаружило, вывело на поверхность остаточные пылинки, атомы человеческой души, некогда имевшейся у Берга. Они и диктуют Бергу приказ направить бомбовый удар на свой собственный дом, где некогда началось и закончилось убиение его души. Внимательно вглядитесь, вдумайтесь в этот поступок Берга (а это все-таки его поступок), как в нем все перемешано: форма поступка — от робота, в которого он превратился, он якобы слышит и выполняет чей-то приказ; содержание — идет от Берга-человека. Это звучит парадоксально, но этот поступок Берга — самый человечный из всех, что описаны в романе. Он тоже исполнен ненависти, да и где взять любовь, если она навсегда вытравлена из его внутренней сущности, но эта ненависть — живая, а не механическая, вспыхнувшая изнутри, а не заложенная снаружи.