Чтение онлайн

Юргис перевернул избитого на спину, подложил под него тощий мешок с трухой, на котором спал, обрызгал водой губы, шею, стал растирать грудь, пытался вернуть страдальца в сознание. Юргису случалось видеть, что лекари так поступали с хворыми. И все повторял ему на ухо — Проснись!

Чужой, однако, глаз не открывал и не отзывался.

— Колесо возмездия может зажать пальцы в тиски, распорядиться участью любого слуги сатаны. Любого, кто противится увещаниям святой церкви, — прозвучало за спиной.

Дверь каморки отворилась и внутрь протиснулись Пайке и здоровенный монах с темным, словно опаленным лицом.

— Для каждого грешника наступит однажды миг, когда станет он взывать к небу: «Для чего вышел я из утробы, коль вижу труды и скорби и дни мои исчезают в бесславии?» И дни его станут исполнены ужаса. Ибо господь с высоты не спросит о нем, и сияние не распространится на него… — молвил монах густым голосом.

Пайке приблизился.

— Ты еще не видел владетеля Висвалда, попович. А в прошлый раз даже не откликнулся на предложение.

— Много ли толку — увидеть еще одного искалеченного узника?

— Висвалд герцигский не искалечен.

— Из того, что довелось видеть, могу судить, что рыцари девы Марии охотнее видят непокорных с переломанными конечностями либо вовсе без них, нежели разгуливающими на здоровых ногах.

— Но сам ты, однако, цел и невредим.

— Гнию в подземной норе. И без помощи провидцев знаю, что нить моей жизни может прерваться в любой миг.

— Предел терпения римской церкви высок, — вставил внимательно прислушивавшийся к разговору монах.

Стукнул засов. Юргис вновь остался наедине с лежавшим без чувств незнакомцем.

Усилия оказались не напрасными: товарищ Юргиса по несчастью пришел все-таки в себя. Застонал, приподнял веки, по губам прошла дрожь. Как если бы он проговорил что-то, но столь слабо, что Юргису не разобрать было. Или же узник говорил не по-латгальски?

Юргис перетащил собрата на свою постель, напоил еще раз, растер, успокаивая:

— Выживешь! Выживешь! Только не сдавайся!

Повторил это по-латгальски, по-русски, по-литовски.

Похоже, литовская речь подействовала на лежавшего более прочих. Он повернул голову, открыл глаза. Верно, пытался понять, где он и что с ним. Однако длилось это лишь мгновение, и он снова впал в беспамятство.

— Испустил дух. Вытащить наверх, на псарню. — И появившийся с уборщиками страж уже собрался было сволочь обескровленного в ров. (Свалочные места для убитых и замученных были неотъемлемой частью германских установлений на отвоеванных у язычников землях.)

— Да жив он! Жив! Только что мы с ним разговаривали! — встал Юргис на пути стража.

— Как это разговаривали?

— Как человек с человеком. Словами.

— Какими?

— Обычными. Он пить просил.

— По-латгальски?

— А как же, — соврал Юргис. Раз уж начал лгать, держись дальше.

— А еще что сказал литвин?

— Больше ничего. Пить просил…

— Ничего? Ничего, говоришь?..

Страж замахнулся бердышом, однако не ударил и не стал понапрасну тратить слова, втолковывая узнику, обреченному сгнить здесь, какие способы пыток известны местному палачу и какие из них брат-рыцарь, в ведении которого находятся узники, прикажет применить к язычнику — хулителю девы Марии. Что для дробления пальцев пользуются железными клещами, узник видит и сам. К тому, кто сейчас валяется в беспамятстве, изобретение ливонских рыцарей было применено с толком.

Тем не менее страж оставил лежавшего в покое. И даже проявил снисходительность: велел уборщикам принести еще соломы для подстилки, второй туес с водой и ломоть хлеба.

Теперь Юргис знал: его собрат по несчастью — литвин. Попавший в беду литвин. Может быть, гонец от литовских кунигайтов в одно из русских княжеств, а может быть, литовский торговый или даже знатный человек. Тевтоны могли схватить любого путника.

Может, накрыть его охапкой камыша, которую внесли только что?..

— Спаси бог.

Это литовец сказал.

— Спаси бог, братка. Всего более за то, что растер. Потому и не покинула меня Мать моей жизни. Уже вышла она из сердца и пробиралась в глотку, чтобы улететь. А ты вернул ее назад, в грудь. И спаси бог за то, что заступился перед латником. Я слыхал, как вы разговаривали. Был в тот миг в памяти…

— Не говори много. Ты еще слаб сверх меры.

Юргис снова поднес к губам сотоварища воду, накрошил в рот хлеба, омочил изувеченные пальцы. Хотя много воды на это расходовать нельзя было: впереди долгая ночь была и долгое утро. Да рыцари святой девы могут и вообще забыть о существовании узников на день-другой…

— Юргис-попович… Может, самого ерсикского попа сын? — вслух подумал изувеченный. — Или какого епископа русского?

— И ерсикского, и русского епископа полоцкого. А ты откуда знаешь мое имя?

— Так тебя тевтонский страж назвал. Значит, ты — из герцигских церковников?

— Из них.

— Не слыхал ли, где обретается владетель Висвалд?

— Тут. В подвалах. В оковах.

— Откуда знаешь?

— Пролаза один, переметнувшийся к немцам, хотел меня провести. Звал поглядеть на повергнутого властителя.

— Добром звал?

— Силой не волокли.

— А ты?..

— Не пошел. Почуял: латинистам, заморским оборотням, доставлю этим радость. А то и похуже.

— Братка… — прохрипел литвин.

— Нельзя тебе говорить.

— Мне надо сказать… Мне надо слышать все, что можно, о Висвалде. Пока еще держится во мне жизнь…

— Сделаю! Клянусь, что исполню! — Юргис схватил литвина за руку, чтобы принести обет, но тут же выпустил ее, вспомнив о раздробленных пальцах.

— И доставишь весть… в Аугштайте? — Прерывисто дыша, выталкивал слова литвин.

— Кунигайту аугшайтскому. Подам знак. — Юргис взбил подстилку собрата по беде, чтобы хоть этим попытаться подольше удержать в нем жизнь. Подольше… В том, что жизнь вскоре покинет изуродованную плоть литвина, сомневаться не приходилось. Если бы даже окропить сейчас жертвенной кровью алтари всех божеств латгальских, свалить под священными дубами целые кучи цветов, принесенных молящимися за него, и множество цветной пряжи — все равно тело литвина уже обтекали незримые глазом ужи Матери Призраков. Просто удивительно было, как сумел он всю ночь продержаться в сознании, как хватило у него сил сказать столь многое и важное, сказать так, чтобы его поняли.