Чтение онлайн

Себастин ведь не отсиживался в Дони. Благородный рыцарь всегда спешит туда, куда призывает военный рог. И на сей раз тоже. Труба позвала к русским рубежам, на Пейпус-озеро. Сборы к походу на Псков затянулись. Некогда было Себастину навещать тестя. А тут некстати подвернулись сборщики церковной подати. Потребовали скот, хлеба, пива. Доте вместо того показал им, откуда ноги растут. Не лезьте, мол, в поместье рыцарской родни. И еще похлеще показал…

— Юргис, книжник из Полоцка, велено выходить!

Дверь каменной клетушки распахнулась до отказа. На пороге появился монах в рясе с капюшоном.

— Сыну попа велено выходить!

«Сын попа, книжник из Полоцка…» С той поры, как Юргис оказался в темнице Круста Пилса, не было еще случая, чтобы стража обращалась к нему уважительно. Не иначе как он повредился в уме, если уж стало мерещиться такое… Вот почему Юргис мешкал, делал движение к выходу — и снова останавливался. За годы, проведенные в сырых стенах, не раз уже чудилось ему всякое, чего на самом деле не было. Даже рубился он с призраками, с лешими и русалками…

— Да выходи же, сын попа Андрея!

Показалось, что вызывавший доброжелательно кивнул. Словно гостеприимная хозяйка, отворяющая ворота перед пришедшим издалека путником — в знак того, что он может войти смело, что он желанный гость.

Но Юргис все еще медлил. Не то собираясь взять с собою что-то с подстилки, не то сказать нечто узнику, лежавшему на соломе у стены, Лишь после третьего оклика двинулся Юргис к выходу, вытянув перед собой руки. Когда узника выводят, руки ему связывают.

— Засиделся, ноги не ходят, верно? — участливо спросил монах. — Ну ничего. С божьей помощью…

Кивнув, чтобы следовал за ним, монах неспешно зашагал по коридору в сторону выхода, к каменной лестнице, что поднималась к дневному свету — яркому, резавшему глаза.

— Держись за перила. — Монах понял, что узник отвык от дневного света. — Держись. Поднимайся Осторожно.

«Что кроется за его благожелательностью? — пытался сообразить Юргис. — Неужели меня и вправду, как говорил Доте, обменяют на попавшего в неволю тевтона?»

Юргиса отвели в умывальную, оттуда — в чулан под лестницей, набитый тканями, одеждой, шапками, обувью, мешками, лубяными коробами. Низко поклонившись монаху, босоногие рабы в длинных, ниже колен, рубахах принялись одевать Юргиса понарядней. Примерили рубаху, штаны, тканый пояс. За пояс засунули льняной платочек с зеленой, елочками, вышивкой в углах — вытирать губы. Обрядили, как жениха на смотрины.

«Потом поместят меня туда, где держат знатных… В теплую, солнечную комнату. Кормить станут жирно, чтобы раздобрел. Только… на кого же меня хотят менять? Может, божьей волей правители Круста Пилса обменяют меня на кого-то из тевтонских рыцарей? Когда отец небесный решает обратить страдания человеческие в счастье, он заботится о том, чтобы радость эта была достойна его самого. Венец творения, человек, есть частица величия самого создателя, частица страданий Христа и его чудес. Мученик православной церкви учил: „Ты становишься истинным, ощущая близость создателя, ощущая страдания Христовы и чудо воскресения“».

А чудеса продолжались: Юргису подали обильную еду и питье.

Когда поел — поднесли кувшин с чистой водой. Чтобы прополоскать рот и обмыть пальцы. Как пристало отведавшему ниспосланную богом пищу единоверцу.

«А сейчас время отдохнуть. Полежать на мешке, набитом свежей соломой. В теплой, сухой комнате», — предвкушал Юргис.

Тут он, однако, не угадал. Его ввели в палату с высоким сводчатым потолком, с большими, цветного стекла окнами, как в соборе. Был тут алтарь, стол на гнутых ножках, три сиденья со спинками — спинка одного из них была высокой, прямой, ее украшала резьба. Стояло много ветвистых подсвечников с тяжелыми, длинными восковыми свечами. На дальней стене — копье, меч, блестящий щит и на нем католический крест; на другой, глухой стене — черное распятие Христа в терновом венце.

Близ алтаря стоял некто — полувоин, полусвященник католической церкви. Макушка его была выбрита, узкий венчик светлых волос окаймлял виски и затылок. На груди висел выложенный сверкающими каменьями крест. Похоже, что человек этот принадлежал к тем, кому здесь подчинялись.

— Сын поповский Юргис, ваше преосвященство, — сопровождавший Юргиса склонил голову и, пятясь, проскользнул в дверь.

— Послушник Полоцкого монастыря? — спросил по-русски тот, кого называли преосвященством.

— Переписчик Евангелия в монастырском скриптории.

— Переписчик является монастырским послушником. — Церковник дотронулся до креста, подернул в одну, в другую сторону. Казалось, золотая цепь натирала ему шею. — Святой церкви известно: к переписке святого писания допускаются лишь те, кто приобщен к духовному знанию. — И очень медленно, словно неся святые дары, он опустился в кресло с высокой спинкой.

— Мне должно сообщить сыну поповскому Юргису печальную весть, — проговорил прелат приглушенно. — Всевышнему, создавшему небо и землю, угодно было призвать из грешной юдоли священника Ерсикской греческой церкви Андрея. Такова была его воля. Нам же, смертным, дано лишь преклонять перед ним колени, повторяя: «Да пребудет воля твоя ныне и во веки веков». И молиться: «Отче наш, да не минует твоя милость тех, кто не внимает словам безбожным и не становится на путь греха».

Итак, послушник монастырский! Ради отца твоего предадим забвению причину, что привела тебя сюда, в Ерсику, завещанную рыцарям пресвятой девы его государем, что отошел в вечность. — Прелат прищурился, — Забудем. Хотя епископу и ордену девы Марии заметен любой шаг, неугодный римской церкви.

Еще в дни правления ныне упокоившегося во Христе епископа рижского Альберта церкви были известны даже наиболее потаенные из замыслов полоцкого князя: захватить торговый путь по Даугаве и удобные пристани в ее устье. Были известны. Как и ныне… Для римской церкви нет сокрытого мраком. Ни большого, ни малого.

Но повторяю: забудем. И поговорим о том, что более угодно господу. Садись и будь гостем! — Обладатель драгоценного креста указал Юргису на стул — тот, что располагался напротив его кресла.

«Будь гостем…» Юргис медленно приблизился. «Будь гостем, значит будь послушным…» В этом, наверное, и кроется причина доброжелательности католика. В славянских землях известно: правители римской церкви никогда не творят доброго ради добра.

— Отвык я сидеть на стульях, — отговорился он, думая об умершем отце и о том, как разгадать замышленную церковником хитрость. Что у монаха-воина на уме какая-то хитрость, Юргис готов был присягнуть, положив руку на раскаленное железо.

— Господь осушит слезы на глазах мужа. И смерти не будет более. Ни горя, ни забот, ни стенаний, — прелат словно читал проповедь. — Садись, я сказал. — То было уже не приглашение, но приказ.

Юргис неловко примостился на краешке стула.

«Когда сидишь, не болтай ногами, иначе черт заставит плясать», — вдруг вспомнилось ему слышанное в детстве.

— Всевышнему было угодно, чтобы иерей греческой церкви покинул сей мир, — промолвил прелат торжественно. — И теперь у прихожан Ерсикской греческой церкви нет более духовного пастыря. А это плохо, весьма плохо. Без духовного пастыря люди могут впасть в духовную сонливость, а нечистый, пользуясь этим, успеет посеять в людских сердцах дурное семя. Из дурного же семени вырастают дурные дела: лжесвидетельства, кощунства, убийства. Следовательно, место покойного священника в Ерсике должен занять достойный преемник. А кто может быть более достойным, нежели его сын? Фогт Крестового замка выдаст воспитаннику Полоцкого монастыря коня под седлом из оленьей кожи, дорожные сумы, снабдит продовольствием.