Чтение онлайн

Готовимся к встрече с Америкой.

* III *

"Человек, находящийся на берегу,

хотел бы очутиться на пароходе,

который отчаливает от пристани,

человек, находящийся на пароходе,

хотел бы очутиться на берегу,

который виднеется вдали".

Карел Чапек, "Письма из Англии"

ДАЛЬНИЕ СТРАНЫ

Слушая стук двигателя и шорох воды, обегающей корпус судна, день, и два, и десять, постепенно начинаешь думать, что плывешь уже всю жизнь и дальше будешь плыть так же - без конца.

Глубокое заблуждение. Кончается и море, и океан, и как бы тебе ни было хорошо там, неминуемо наступает момент, когда начинаешь мечтать о твердой опоре под ногами.

Она приходит - открывается цепочкой сизых гор, низкой песчаной полосой, теплыми огнями побережья. И совершенно разные ощущения испытываешь, когда эта земля твоя, родная, и когда она чужая, где ты - недолгий гость.

С детства помню это чувство, когда мимо нашего полустанка проносились поезда дальнего следования. Несколько секунд оглушительного грохота, мелькание слившихся в серую полосу окон - и только тающий над близким лесом дымок, запах паровозного угля. Уехали куда-то люди, а ты остался, и ничего так не хочется, как оказаться рядом с ними и лететь через поля и леса в неведомое. И еще - одно из первых потрясений искусством: как это Аркадий Гайдар догадался о моих переживаниях, так верно и точно описал их в своей книге "Дальние страны".

Потом (или потому?) я полюбил географию, часами мог просиживать над картой, читать дивные названия: Финистерре, Сорренто, Карибское - его называли тогда Караибским - море, мыс Гаттераса. Страны воспринимались, западали в память по цветам - как были окрашены на карте. До сих пор для меня Англия - зеленая, словно свежая трава, Франция - лиловая, будто сирень, Италия - синяя, как море и небо над ней.

Почти через сорок лет постарался передать все это дочке: повесил в ее комнате большую карту мира, проводил по вечерам полушуточные экзамены: "Где Западная Гвинея?", "Покажи остров Мадагаскар!" Скоро дочь уже экзаменовала подружек. И пусть судьба подарит ей такую же удачу, как и мне, - видеть дальние страны.

Но ведь видеть и рассказать об увиденном - разные вещи. Встречал я немало людей, перед глазами которых открывались всякие чудеса или которые были свидетелями уникальных событий, а они молчали, отмахивались от расспросов: "Ну, чего особенного...". Не хочу их обвинять, потому что большинство этих людей - моряки, а укорять моряков мне не стоит. В оправдание же могу сказать: есть веское психологическое обоснование подобного отношения к тому, чем тебя наградила судьба. Где-то, за какой-то временной, количественной гранью наступает предел насыщения: страны, города, моря, встречи, события сливаются в одно общее, неопределенное, смутное воспоминание. Если быть честным, и по себе замечал такое.

И еще - понимаю, что нет у меня оснований делать "глубокие обобщения", когда берешься рассказывать о чужой земле и ее людях. Тебе лично кажется: встречи с далекими странами много дают, душу расширяют, как любое знание. Но когда рассказываешь или пишешь об этом, совесть начинает шевелиться. Ведь фактически твои знания - верхоглядство, скольжение по поверхности. Разве узнаешь что-либо серьезно и глубоко за день-два, ну, пусть даже за неделю?

Потому и сейчас разрешено мне поделиться лишь мгновенными впечатлениями, лишь собственными чувствами, которые возникают, когда видишь небо, дороги, леса, так бесконечно далекие от моей родины.

Зарубежные города имеют как бы две стороны, два лица: современное и древнее (многие наши - тоже, хотя Одесса и в этом особенная: назвать ее древней нельзя, но хитрые одесситы сумели как-то создать себе богатейшую историю).

Часто парадной, почти официальной стороной является древняя, и город четко распадается на две такие части. Венеция, например: старая, туристская - в лагуне, и новая, материковая - Местре. А бывает, все слито: вот Париж весь, целиком берет за душу.

Карел Чапек в своих чудесных "Письмах из Италии" говорит: "Но душа моя, видимо, слишком неисторична: лучшие мои впечатления об античности скорее относятся к явлениям природы". Про себя с некоторой даже гордостью могу сказать, что я человек историчный, и мои лучшие впечатления все-таки относятся к остаткам древнего. Современное же увлекает не внешними признаками, которые везде более или менее одинаковы, а проявлениями сложной, непостоянной, изменяющейся жизни людей. Однако никаких, еще раз подчеркиваю, глобальных выводов делать не собираюсь.

Что, к примеру, могу знать о жизни итальянцев, в гостях у которых был раз двадцать?.. И все же начну с Италии.

КАМНИ И ЛЮДИ

Почти через двадцать лет после первой встречи с Италией удалось попасть в Рим, в марте 1978 года.

Два часа дороги в поезде, персики в цвету, рельсовый путь зажат между возделанными полями, каждый квадратный метр узкого пространства земли между морем и горами засеян. И горы - совсем Крымские, округлые, слабо поросшие низкими лесом и кустарником.

Въезжаем в город, видим акведуки, остатки древнего водопровода. Сделаны из кирпичей, мелких и ровных, и это больше всего поражает меня. Всегда раньше казалось, что античные постройки должны быть сплошь мраморные, а тут - красный кирпич. Забавно, что и в Помпее меня потряс более всего водопроводный кран в музейчике у входных ворот, - абсолютно такой же, как в старых ленинградских квартирах где-нибудь на Петроградской стороне. Но этому крану, как и римским кирпичам, две тысячи лет!

Автобусы двухэтажные, а я думал, что такие есть лишь в Лондоне. Ватикан в мелкой сетке дождя, могучее полукружье колонн, серый, отдающий желтизной камень. Похожие на девушек швейцарцы из охраны - в черных накидках, на штанах продольные красные полосы. И застывшие лица этих красавцев, будто они стоят здесь уже лет пятьсот (да так оно и есть!)

Внутри собора святого Петра - уйма бронзы и позолоты, по мне - так слишком много. Картины и скульптуры - все больше папы римские. Особенно впечатляют двое, спрятанные под стеклом, - мумии. У одного такого мумиозного по имени Иннокентий на лице безмерная усталость и одновременно - глубокое удовлетворение. Тяжко, видать, ему пришлось при жизни, и теперь он рад возможности отдохнуть. А похож на кардинала Ришелье из "Трех мушкетеров". Разобрался в подписи - верно, тех же времен, острая бородка середины ХVII века.

Пока мы бродили по собору Сан-Пьетро, как его тут называют, закрылась Сикстинская капелла. Моя спутница сокрушенно охает, а мне не слишком жалко, потому что хочу поскорее увидеть древний Рим. Чтобы отвлечь спутницу, передаю ей вычитанное в юности: среди римских пап несколько оказались женщинами (их называли "папессами"), и одна даже родила.

Потом нас ведут в город, мимо замка Сант-Анджело, красного и тоже кирпичного, похожего на цирк. Тут папы прятались, когда доведенный ими до отчаяния народ шел громить Ватикан.

У микельанджеловского Моисея абсолютно натуральные жилки на руках, как и у Христа на "Пиете" из собора Петра. Три года назад во Флоренции нам поведали грустную историю: когда Микельанджело помер, тут в Риме, флорентийские герцоги организовали похищение его тела, тайком увезли гения и захоронили у себя в церкви Санта-Кроче. А Данте не удалось украсть, его могила осталась в Равенне, куда он был изгнан. Сейчас равеннцы не отдают флорентийцам прах великого земляка, резонно заявляя, что поскольку они его выгнали, так пусть теперь локти кусают. Где-то во Франции покоится и Леонардо. История останков великих - это история страстей человеческих.

У фонтана Треви стоит палаццо, где Мария Волконская слушала, как Гоголь читал "Ревизора". Я об этом знал и раньше, но здесь это представляется дико несовместимым: причудливое барокко фонтана, белый мрамор дворца - и хлестаковская "легкость необыкновенная в мыслях".

Бросаем в фонтан монетки. Как положено - правой рукой через левое плечо. Банально надеюсь: мой пятак поможет еще раз побывать тут.

Гробница Рафаэля в Пантеоне: ниша, плита, простой цветок и надпись: "Природа совершенна и всегда права, но здесь она молчит, ибо здесь лежит то, что выше нее". Ту же мысль старательно проталкивали многие. А она ложна, так как все мы - из природы, ее частицы. И великие, и малые...