Чтение онлайн

Я не знаю философии Омара Хайяма, все эти постулаты, доказательства алгебры и алмукабалы. Я темный крестьянин. Но… противоположное познается противоположным. Вы же сами говорили. Да и мы, простой народ, с детства это знаем. Летом тепло не понимаем, а зимою, когда ноги голые в башмаках рваных иззябнут и к печке их подвинешь, тогда только до косточек и пробирает тебя это понятие тепла, в мозг холодом записывается. Так и со мною случилось. Чтобы мне себя самого узнать, сотворили меня неграмотным крестьянином. И огонь после пожара в золе отдыхает… Омар Хайям и Газзали — горы, недоступные для меня. Не осилить мне никогда их философии. Но я знаю стихи Хайяма и вижу: Хайям и Газзали — две ладони одного человека, два глаза одного лица, одно сердце, одна голова. Равные они. Значит, все, что писал Омар Хайям в философских книжках, отвечая на вопросы судей-имамов, — маска. Как у Газзали. Только у Омара Хайяма маска снималась, и тогда он пил вино и писал стихи.

— Доказательство! — крикнул потрясенный Даниель-ходжа.

— Доказательство? Слушайте! Вот рубаи Омара Хайяма:

В состоянии шока молчала толпа. Али говорил!!! Да как говорил… Нет, Ибн Сина это говорил…

— А я вам другое стихотворение Хайяма прочту, — поднялся Бурханиддин-махдум, дрожа от волнения… — Не стихи, а укус скорпиона.

Вы и не до такого доведете! — угрюмо проговорил Али.

снова читает Бурханиддин, Громко и отчетливо, словно кидает в Омара Хайяма ножи. —

Толпа зашумела.

— Пусть Али говорит!

— Дайте ему слово!

— Пусть обвиняемый говорит!

— Али! Али!

— Я все сказал, — устало проговорил крестьянин и сел. Долго стояла на площади тишина. И вдруг отделился от толпы старик, подошел к Али, развязал пояс, положил перед ним лепешку и сказал:

— Поешь, сынок…

И народ облегченно вздохнул, а Бурханиддин сказал себе, холодея: «Все. Я проиграл…»

Майманди вошел Махмуду с красной розой в чалме.

— Я говорил: сильный ветер не продолжится до полудня! Сайида с сыночком оставила Рей, сидит в крепости Данбаванд и смотрит оттуда на другого своего сыночка Шамс ад-давлю, хозяйничающего в городе! Войска гордячки перешли к ее мятежному сыну!

Махмуд вызвал Али Кариба, любимого полководца, и приказал ему готовиться в поход, послал гонца в Туе и другому любимому Полководцу — Арслану Джазибу со словами: «Жди меня во всеоружии. Заберем тебя по пути в Рей».

А тут другая новость: убили арабского наместника Джибала [176] Хилал ибн Бадра и обратили в бегство его багдадских солдат! От этой новости и Махмуд вставил себе в чалму розу на длинной ножке, отбросив в сторону рубин.

И года не прошло спокойной жизни в Рее… Собрали Ибн Сина и Джузджани пожитки и отправились на северо-запад, в Казеин. И в то же примерно время из Гиляна, согласно народному преданию, отправился в Багдад и Фирдоуси. Шахрияр Бавенд, выкупивший у старого поэта сатиру на Махмуда и три года прятавший Фирдоуси у себя, вдруг сказал:

— Примири свое сердце с Махмудом Фирдоуси понял: Шахрияр боится Махмуда, двинувшегося на Рей, И ушел. Не столько ради своей безопасности, сколько потому, что не мог видеть, как дрожит перед Махмудом потомок сасанидских царей.

Рейские войска, любившие Сайиду, опомнились, отошли от Шамс ад-давли, и он ушел в Хамадан, в котором отныне собирался править не от имени матери, как раньше, а самостоятельно. Сайида с Мадж ад-давлей вернулась в Рей.

Махмуд замер на полпути. И, развернувшись, и пошел обратно, помня письмо Сайиды, а Ибн Сина в это время был уже на подступах к Казеину. Махмуд глянул на Майманди, Майманди развел руками:

— Судьба… — И вынул из чалмы завядший цветок.

Муса-ходжа, когда узнал от ювелира усто А'ло, что темный, неграмотный крестьянин отнял на судебном заседании Бурханиддина самого Газзали, рванулся на площадь. Ювелир остановил его: слепого разве замаскируешь? Но, увидев слезы в огромных слепых глазах, положил нож в карман и в открытую повел старика на Регистан.

Эмир Алим-хан рассматривал с русским консулом, английским майором Бейли и афганским консулом Курдаколом карту в связи с тем, что несколько дней назад М. Тухачевский выбил из Минска и Вильнюса поляков и гнал их теперь со всей белорусской земли. Миллер к тому же получил от своих агентов в Ташкенте шифровку-обращение Ленина к большевикам. Ленин писал: «.. Наступление Красной Армии… оказалось настолько успешным, что мы совершили неслыханный почти в военной истории поход. Красная Армия прошла без перерыва 500 (даже 600, но многих местах до 800 верст и дошла почт до Варшавы!» [177]

Английское правительство, угрожая войной, потребовало от Советов немедленно остановить наступление. Франция, Англия и США в срочном порядке стали отгружать Польше дополнительное оружие. ЦК РКП(б) образовал Южный фронт. Командующим назначил М. Фрунзе. Эмир взмолился про себя: «Только бы не вышел это человек живым с Крымской войны! Он — среднеазиатский, вырос в Киргизии… Знает, как разговаривать с моим на родом. И не боится пустынь».

Бурханиддин объявил в судебном заседании перерыл срочно надо было притащить Гийаса-махдума, а’лама объявить фетву, иначе народ может отбить Али. Даниэль-ходжу послал к эмиру с просьбой прийти в мечеть: фетву нельзя произносить без эмира. Эмир, подняв голову от карт, сквозь мысли о Фрунзе выслушал просьбу главного судьи и сказал, что будет.

Второй гонец вернулся с сообщением, что дом Гийаса-махдума закрыт и, сколько он ни стучал, двери никто в открыл.

В Казвине, пограничном пункте халифата, жили курды, которых никому никогда не удавалось покорить! Ни ассирийской царице Семирамиде в VIII веке до н. э., ни Александру Македонскому, ни арабам. Здесь Ибн Сина мог жить открыто: никто ни за какие богатства мира и выдаст его. Курды есть курды…

Ибн Сина усиленно работает Над «Каноном», лечит людей. Джузджани ходит на базар, готовит обед, переписывает черновые страницы учителя, «его скверную Араматскую вязь», в свободное же время учит логику Аристотеля, разбирает астрономию Птолемея, но самое главное — ищет купцов или гонцов, направляющихся в Гургандж, чтобы отправить с ними письмо брату Ибн Сины и его ученику Масуми.

Горы охраняли покой Ибн Сины. По высоте они уступают горам Гиндукуша, окружающим столицу Махмуда Газну, не сверкают ледниками, но сверкают гордостью и свободой. В замках, стоящих, на скалах, живут не подчинившиеся халифу иранские рыцари — хранители сасанидской независимости и культуры. Страной орлиных гнезд называют Дейлем.

И все же Ибн Сина не прожил здесь и года. Казалось бы, место идеальное, а Ибн Сина уходит в Хама дан, к Шамс-ад-давле — молодому эмиру, ничем еще не проявившему себя, разве что напугавшему до смерти мать. И потом, в Хамадана Ибн Сину легче изловить! Что же заставило его покинуть Казеин?