Чтение онлайн

Паша потихоньку заплакал и, в последний раз оглянувшись на хутор, поплелся вниз с холма. Слезы, выбираясь из глаз его, текли по щекам под платком, застывали, превращаясь в ледяные бороздки.

Он шел еще довольно долго, но скоро стала овладевать им какая-то странная сонливость. Сознание его постепенно обволакивало что-то похожее на эти серые тучи. Он постепенно перестал думать о чем бы то ни было и почти забыл о цели, к которой стремился. Он знал только, что вот сейчас нужно вытащить ему из-под наста левую ногу, вот сейчас - правую. Так прошел он, трудно сказать, еще сколько - час, или два, или три. Окоченевшие ноги, наконец, исчезли из-под него, и в какой-то момент он вдруг увидел, что уже не идет, а лежит на снегу лицом вверх. Это показалось ему приятным. Небо опустилось вплотную к нему, укутало тело теплым туманом. Ему сделалось уютно. Он незаметно улыбнулся под платком и закрыл глаза...

Проснулся он оттого, что его бросили в огонь. Казалось, что на всем теле его не было места, которое не горело бы. Паша хотел закричать, но не оказалось сил - он только простонал и открыл глаза.

Первое, что он увидел, был внимательный взгляд серых глаз за стеклами пенсне и золотой офицерский погон. Почему-то в первую секунду это испугало его. Он быстро огляделся.

Он лежал в маленькой темной, аккуратно прибранной комнате в одно окно, на железной кровати с круглыми полированными набалдашниками по углам решеток. На окне висели темно-синие занавеси, на столе у окна стоял самовар. Все это как-то не удивило Пашу, хотя он отлично помнил, что засыпал в другом месте.

Обладатель пенсне между тем, пока Паша делал свои наблюдения, залез рукою в тумбочку, стоявшую возле кровати, извлек оттуда небольшую овальную флягу и, бережно отвинтив крышечку, поднес флягу к Пашиным губам.

– Пей, - сказал он негромко.

Паша послушно отпил, тут же поперхнулся, закашлялся, замотал головой. Во фляге оказался разбавленный спирт.

– Пей, пей, - серьезно повторил тот.
– Полегчает.

Паша жалобно посмотрел на погон, но ослушаться не решился, и, страшно морщась, сделал еще несколько маленьких глотков. Офицер тогда снова потянул руку к тумбочке и подал ему кусок хлеба. Паша не торопясь съел его и, уже когда он кончился, почувствовал вдруг звериный голод. В глазах его от спирта стояли слезы, но через пару минут тело стало наливаться изнутри приятной тяжестью, огонь немного отступил, и снова потянуло в сон.

– Семен, - не оборачиваясь, негромко позвал офицер.

И возле кровати появился большелицый человек в бескозырке.

– Очухался что ли, - в упор уставился он на Пашу.
– Ну и ну. Видать, в сорочке родился ты, малой. Еще б полчасика проваляться тебе там, и никто не узнал бы, где могилка твоя. Что смотришь-то? Ты не на меня смотри, на них вот смотри, на Ивана Сергеича. Молиться тебе теперь всю жизнь на них - не намолиться. Высмотрели тебя, а ведь почитай уж с головой замело. Как это, малой, угораздило-то тебя?

– Ладно, ладно, - сказал офицер.
– Рано его еще допрашивать. Поди-ка лучше, поесть ему что-нибудь придумай. Как зовут тебя?

– Паша.

– Ты куда шел-то, Паша?

– В Вислогузы.

– Ну, вот, - пожал плечами большелицый.
– Я же говорю - в сорочке. В этих самых Вислогузах ты, брат Паша, сутки уже без памяти и валяешься... Глядите, Иван Сергеевич, засыпает он, кажись, опять. Успеет еще наесться-то, пусть уж спит лучше, пока спится - оно на пользу.

Жаркий цветной туман, родившийся из полумрака комнаты, в самом деле уже окутывал Пашу. Слова большелицего звучали издалека, роняли смысл, улетали в пространство. Паша сумел понять только, что все закончилось хорошо, он больше не один, о нем заботятся. Глаза его сами собой закрылись. И в ту же секунду комната закружилась вокруг него, перевернулась, ухнула в бездну. Больше никогда не видел он ни Ивана Сергеевича, ни большелицего. Еще на несколько часов сон забрал его из этой жизни.

Это был пожилой высокорослый мужчина с проседью в бороде и в начавшей уже отрастать шевелюре. Лицо его казалось несколько сонным, опухшим, лоб изборожден был множеством разнокалиберных морщин. Однако прямой и спокойный взгляд серых глаз, строгий разлет бровей, правильной формы нос выдавали в нем старорежимную породу. На носу держалось узенькое стальное пенсне. В целом, несмотря на внушительную осанку, вид у Ивана Сергеевича был довольно помятый: некогда приличный черный костюм совсем обвис на нем, и выглядел он в общем почти стариком на фоне молодого розовощекого охранника.

Конечно, он сильно изменился за эти двадцать лет и, наверное, особенно за последние месяцы, проведенные в тюрьме. Но даже если бы Паша не знал, что его зовут Иваном Сергеевичем, он ни минуты не усомнился бы в том, что это именно он.

Голова у Паши наотрез отказалась анализировать и понимать ситуацию. Через минуту предстояло ему произнести обвинительную речь, но он не знал уже, что ему говорить. Он только ясно чувствовал - требовать для Гвоздева расстрела, что был он обязан сделать, он не может.

– Встать, суд идет!
– хрипло объявил охранник, оставшийся возле двери.

На секунду, пока он стоял, в голову Паше пришла даже странная мысль - притворно упасть в обморок. Но вовремя сообразил он, что это не будет выглядеть реальным; в актерские способности свои он не верил.

– Прошу садиться, - сказал Дзарисов.
– Слушается дело по обвинению Гвоздева Ивана Сергеевича, 1882-го года рождения...

Конечно, Гвоздев не мог узнать его. Неизвестно вообще, помнит ли он о том мальчишке, которого нашел в заснеженной придонской степи двадцать лет назад. Кстати, он ведь не мог не заметить - в деле нигде ни строчкой не упоминалось о том, что Гвоздев служил у Деникина.

– Прошу вас, - кивнул ему Дзарисов, закончив вступление.

Паша поднялся, помолчал немного, взял в руки обвинительное заключение. Нет, не может быть, чтобы все это происходило с ним.

– Из материалов следствия видно, - начал он немного тише, чем нужно, - что обвиняемый гражданин Гвоздев по заданию западных спецслужб составлял умышленно подогнанный под фальшивый образ конспект из оторванных от контекста цитат вождя ВКП(б) т. Ленина, который в дальнейшем тайными каналами готовился переправить на запад...

Губы его механически читали состряпанное Спасским обвинительное заключение, а сам он был где-то далеко отсюда, или, может быть, не был нигде.

Через пару минут Дзарисов, наконец, взглянул на него с чуть заметным удивлением. До сих пор при нем Паша не позволял себе такой халтуры - дословно зачитывать заключение. К тому же и читал-то он крайне вяло.

"Не подготовился", - подумал Дзарисов и посмотрел на бритого корреспондента. Тот воспринимал все как должное - вовсю строчил химическим карандашом - записывал.

Где-то на половине текста голос у Паши неожиданно сорвался на полуслове. Он прокашлялся, затем открыл стоявший на столе графин с водой, налил в стакан.

И пока он пил, глаза его читали на раскрытой перед ним странице дела одно предложение:

"Переступишь черту - пропадешь, и в этой жизни не вернешься уже на дорогу."

Он прочитал это раз, другой, третий. Он разглядел, наконец, что предложение это было из рассказа Гвоздева. И то, что оказалось оно перед ним теперь, то, что как бы помимо него глаза прочитали его, то, что так непостижимо обращено оно, казалось, к нему самому, потрясло его.