Чтение онлайн

– Чего ж увидел-то?

Глеб странно как-то взглянул в глаза старику.

– Не было там Бога, Кирилл, - пробормотал он.
– Вовсе не было.

– Окстись, Глебушка, - перекрестился тот.

– Служба там была как раз, народу много. Вошел я, огляделся и вижу - толпа кругом меня, обуянная страхом. Каждый загробных мучений трепещет, каждый милостей себе у Господа вымолить хочет поболе. Равно у тиуна какого-нибудь. Страх и корысть, Кирилл, страх и корысть там были, а не веры подлинной, ни Бога не было вовсе... Или - так тебе скажу - если и был, то другой - гордый, властный, недобрый - не тот, в которого я верю. И тогда, знаешь, посмотрел я на все это будто глазами какого-нибудь иноземца, будто впервые. И молитва из души пропала. И не встал я даже на колени тогда - перекрестился и вышел.

– Вот оно что, - произнес старик, но как-то уже спокойно.

– Скажи мне по совести, Кирилл, разве такая вера должна быть у человека? Разве должен человек бояться Господа? Разве может быть, чтобы бояться ему того, к чему он должен стремиться?

– Нелегкие ты, Глеб, вопросы задаешь, - покачал головой старик.

– А без ответов на них как же человеку жить, как верить? Мне нужно знать, что такое Он есть, чтобы понять, что такое я есть на этом свете. Положим, знаю я, что Он всемогущ, так. Но ведь и милостив же, и добр. Так если добр, тогда зачем бояться Его. А если нужно бояться, если по воле Его лихорадка невинных детей косит, младенец отдается медведю на растерзание, тогда что же это за мир такой, в котором мы очутились. Вот становлюсь я нынче перед иконой, Кирилл, а сам не молюсь, думаю все, и, если прошу у Него чего, так только вразумить меня. Ведь, может, полжизни своей я уже прожил, а ничего в ней так и не понял.

– Грех это, Глебушка, - вздохнул Кирилл.
– Слабое разумение свое над верою ставить, вопросы, неразрешимые изначала, городить - грех это. Много ведь их, таких вопросов, на которые в жизни земной не дано человеку ответа. Такой уж, видно, был замысел Господен - слеп человек, только и может видеть, как огонек далеко где-то светится в темноте, светится. И зовет к себе. А уж почему зовет, почему идти к нему надобно, не нашего ума дело. И гадать нам не нужно - ни об этом, ни об иных промыслах Божьих. Сколько ни гадай, ничего не нагадаешь путного, потому - слеп. Сердца своего нужно слушаться, Глеб. Сердца и заповедей Христовых. На то ведь и даны они нам. Сердце наше - как щелочка в мир горний, заповеди - как нить путеводная, а разум - он в дебри, в темноту кромешную завести человека может. Ты делай, что положено тебе делать, и душе покойно станет. Вот обустроился ты здесь, дети у тебя растут двое ведь есть - и слава Богу. Может, так, что и не наказание это было - с Фомою. Для Фомы-то уж точно - счастье, здесь и не сомневайся - они ведь самые счастливые у Господа в раю - дети. Ну, а для тебя - может так, что не заслужил ты у Него большего счастья, чем есть уже у тебя.

Глеб помолчал немного.

– Ну, а как же идти, Кирилл, к огоньку-то этому?
– спросил он.

– У каждого, я так думаю, свой путь. И у каждого есть развилки на том пути. Огонек этот, скажем, направо и далеко-далеко. Налево же перед тобою костер, вот он тут рядом. И идешь ты к костру - греться. А только соблазн это. Выгорел костер вскоре, и нет его, и снова тьма тебя объяла кромешная. И путь твой длиннее сделался. А бывает и так, что в пропасть ведет тебя соблазн. Переступишь черту - пропадешь, и в этой жизни не вернешься уже на дорогу. И винить окажется некого, кроме самого себя, потому что неодолимых соблазнов и испытаний непосильных не подпускает Господь к человеку.

Войдя в избу, Глеб отцепил от пояса кресало, положил трут, нагнулся над глинобитной печью, высек огонь, раздул пламя. Едкий дым, наполнив избу, потихоньку заструился в маленькое окошко под самым скатом. Марья поставила сковороду на огонь и принялась за блины.

Вдвоем с Митей они вынесли за порог низкий дубовый стол и поставили его к скамье. Дети принялись носить из избы яства: моченые огурцы и яблоки, свеклу, сметану, молоко; поставили на стол и корчагу с медом, которую Кирилл принес.

Сам Кирилл сидел на лавке, обеими руками опершись о клюку, о чем-то задумался, глядя на солнце, уже коснувшееся кромки леса, на багряную полоску неба с серыми росчерками облаков. Глеб опять присел с ним рядом.

Как раз успели они накрыть на стол, и Марья появилась на пороге с миской блинов, когда прямо на глазах у Глеба на вершине холма выросла вдруг фигурка всадника с флажком на копье, погарцевала немного в одиночестве, затем рядом появилась еще одна, тут же еще две, четыре, десять, еще и еще.

"Кто такие?
– с беспокойством подумал Глеб, стараясь разглядеть, во что они были одеты.
– На дружинников княжеских как-будто не похожи. Может быть, за деревьями не заметят."

И тут же с досадой он вспомнил, что из вытяжного окошка избы вовсю валит дым.

Собравшись на вершине холма, всадники плотной толпой ринулись вниз с холма. Топот сотни копыт слился в равномерный гул и донесся до избы. Теперь уже и Кирилл заметил их, щурясь, какое-то время всматривался, затем побледнел вдруг.

– Татары, - прошептал он и поднялся на ноги.
– Татары.

О татарах до сих пор Глеб знал только понаслышке. Окрест Московии были они гости редкие - за всю его жизнь в Воскресенском ни разу их не тревожили. Доходили, правда, до погоста слухи, будто бродят неподалеку баскаки, да все, слава Богу, миновала их чаша сия. Люди сказывали - они все больше по боярским селам шарят, тиунов потрошат.

На какое-то время от неожиданности Глеб оказался как-будто в столбняке. Не шевелясь, смотрел, как темная лавина скатывается с холма к его дому.

– Ну, ничего, ничего, - бормотал Кирилл тем временем. Они ж не набеги нынче чинят - дань собирают. А с тебя чего им и взять-то. Поглядят да дальше поскачут. Обойдется.

На пороге появилась Марья с тарелкой блинов, и тогда оцепенение слетело с него.

– Бери детей!
– закричал он ей.
– Бегите за дом, в лес! Татары! Скорее!

Каким-то вторым рассудком он успел даже удивиться, насколько быстро все она поняла и начала действовать - мигом поставила тарелку на стол, бегом бросилась к детям, схватила их за руки и они исчезли за углом избы. Сам он тем временем пытался поднять старика.

– Ступай и ты, Кирилл, от греха. Мало ль чего удумают нехристи. Я уж сам их встречу.

Старик отказывался подыматься.

– Никуда я не пойду. Оставь, Глеб. Повидал я их на своем веку. Чего мне на старости лет бояться? Сам уходи лучше, а я потолкую с ними.

Было все равно уже поздно. Татары, как видно, состязаясь друг с другом в скорости и лихости, под гору разогнались бешеным галопом. Первый появившийся из-за яблонь всадник на полном скаку направил лошадь прямо на них; казалось, неминуемо должен был растоптать их обоих и сам расшибиться о стену избы. Но за аршин перед скамейкой он резко осадил лошадь, она встала на дыбы, и прямо перед носом у Глеба на мгновение оказалось взмыленное гнедое брюхо. Копыта опустились, едва не задев уже накрытый стол.

Тут же подлетели и другие всадники, мигом заполонили весь двор. Минуту еще не слезали они с коней, гарцевали, шумно переговариваясь друг с другом на странном отрывистом языке, заливисто хохотали - обсуждали, как видно, скачку. Круглые смеющиеся лица их с глазами-щелочками, с черными узкими будто приклеенными бородками казались Глебу чужими, но не враждебными. Татарин, прискакавший первым, хохотал особенно громко. Возбужденные кони, гарцуя, закатывали глаза, мотали головами. На Глеба с Кириллом никто вообще поначалу не обращал внимания.