Чтение онлайн

Откручивая крышечку от бурбона, я наливаю себе хорошую порцию. — Странно, учитывая, что это твоя работа, и ты лучшая в этом деле.

— Ты знаешь, что я имею в виду, куколка.

— Боюсь, тебе придется объяснить мне по буквам. Я пишу непрерывно уже миллиард лет. Мой мозг сейчас похож на говяжий фарш.

Эстель вздыхает. По ту сторону провода раздается шелест бумаги. Я знаю, что перед ней лежит моя распечатанная рукопись, и представляю ее за столом в большом угловом кабинете с видом на Центральный парк, а в пепельнице у локтя тлеет испачканная губной помадой сигарета Virginia Slims, хотя курение в здании уже много лет как запрещено.

— Оливия, ты училась в Колумбийском университете. У тебя степень магистра английской литературы.

— Английского языка и компаративистики, — поправляю я, раздраженная ее ненужным ударением на каждом втором слове. — С дополнительной специализацией по креативному письму.

Она игнорирует меня. — Ты выиграла много, много престижных литературных премий.

— Не Пулитцеровскую. И не Нобелевскую.

Она снова игнорирует меня, потому что теперь я выгляжу смешной. — Твои коллеги — самые уважаемые современные американские писатели.

— А как насчет Хемингуэя? Как, по-твоему, я с ним сравниваюсь?

Я не уверена, связано ли ее молчание с тем, что я поставила ее в тупик, или она пытается решить, пьяна ли я. — Ты действительно хочешь услышать ответ?

— Да. У меня мазохистское настроение.

— Ладно, тогда. — Ее стул скрипит. Я слышу, как она затягивается сигаретой, потом выдыхает. — Ты гораздо более многословна, чем Хемингуэй.

Помню, Джеймс говорил мне, что Хемингуэй не одобрил бы, как я говорю такими длинными предложениями и кривлюсь.

— И твой стиль гораздо более женственный, чем у него.

— Женственный? Ты хочешь сказать, что у меня видно мою вагину?

Она разозлилась. — О, прекрати, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Ради Бога, кирпичная стена более женственна, чем Хемингуэй. Мне продолжать, или ты предпочитаешь сидеть здесь и жалеть себя?

Я бормочу что-то о том, чтобы продолжать, и глотаю еще бурбона.

— Больше всего общего с папой Хемингуэем у вас есть в темах ваших произведений.

Я навострила уши и выпрямляюсь в кресле. Этого мне еще никто никогда не говорил. — Что именно?

— Бесполезность войны. Красота любви. Святость жизни. Борьба, которую мы все ведем, чтобы найти смысл в жестоком, враждебном мире, который хочет нас убить.

Это мне льстит, но Эстель продолжает говорить.

— Вот почему ты можешь оценить мой полный шок, когда я нашла на первой странице твоей новой рукописи вуайеристическое описание пары, занимающейся куннилингусом.

Я улыбаюсь. — А, это.

— Да, это. С каких это пор ты пишешь эротику?

— Это не эротика. Это история о том, как двое незнакомцев влюбляются.

Она фыркает. — Влюбляются и трахаются, как кролики. Ты посчитала количество сексуальных сцен в том, что ты мне уже прислала? К концу книги пенис бедного героя будет стерт до нитки!

Я спокойно говорю: — Собственно, так он и умрет. Героиня трахает его член, и он истекает кровью до смерти. Конец.

Она громко вздыхает, но я вижу, что она не злится и даже не особо разочарована мной. Иначе она бы кричала. — Возможно — я говорю только возможно — я могу разослать его и посмотреть, клюнет ли кто-нибудь.

— Да! — кричу я, вскакивая со стула и тряся кулаком в воздухе, — Эстель, ты лучшая!

— Я не закончила.

Ровный тон ее голоса сдувает меня, как воздушный шарик. — Почему это звучит плохо?

— Потому что я сделаю это только при условии, что ты используешь псевдоним для этой книги.

Я шмыгаю носом. — Зачем мне псевдоним? Даже если это эротика, то это литературная эротика. Многие уважаемые писатели писали эротику. Коллетт, Джон Апдайк, Филип Рот...

— Не надо давать мне список, — резко перебивает Эстель, — Я хорошо знаю историю жанра. Я хочу сказать, что твоя читательская аудитория состоит преимущественно из образованных, замужних женщин с интеллектом выше среднего, которые ожидают от тебя определенного типа романа... такого, который не включает шестьдесят семь случаев использования слова киска в первой половине.

Я говорю: — Боже, интересно, кто же те сто пятьдесят миллионов людей, которые поглотили Пятьдесят оттенков серого и его продолжение?

Через мгновение Эстель отвечает: — Не знаю, куколка, но если нам повезет, мы узнаем.

Моя улыбка растягивает мое лицо так широко, что становится больно. — Эстель, ты лучшая.

Она бормочет: — Либо так, либо я сошла с ума. — Потом, нормальным тоном:

— Придумай себе псевдоним, который хочешь использовать, и я отправлю его на обход. У тебя уже есть название?

До этого момента не было, но оно пришло мне в голову мгновенно. — До сентября.

Она издает звук одобрения. — Отлично. Я свяжусь с тобой, как только получу какой-то фидбэк. И Оливия?

— Да?

Ее тон теплый. — Ты права. Рукопись невероятная.

Не говоря больше ни слова, она бросает трубку.

Я решаю, что это надо отпраздновать. Только я еще не забыла о своем недавнем похмелье и не настроена создавать новое, поэтому не могу просто сидеть дома и пить бурбон всю ночь.

Надо куда-то выйти. В мир.

Туда, где есть люди.

Когда эта мысль пугает меня, я решаю позвонить Джеймсу, чтобы узнать, свободен ли он.

Его линия звенит и звенит, но он не берет трубку. У него также нет голосовой почты, что я пытаюсь не считать странным, но в глубине души считаю. У кого нет голосовой почты?

Мой разум мгновенно выдает мне список:

???? ???? ????

— Заключенные

— Амиши

— Собаки (хотя у кошек, вероятно, есть)

— Комнатные растения

— Анархисты

— Шесть коренных племен каменного века Андаманских и Никобарских островов

— Хватит! — громко говорю я пустой кухне. — Пойди и купи себе ужин.

Я же в Париже, в конце концов. В Париже не каждый день есть возможность ужинать.

Разве что если ты здесь живешь, но ты знаешь, что я имею в виду.