Чтение онлайн

 - Еврей?

 - Да, очень.

 - Из тех, что "энергию бы в мирных целях"?

 - Нет. "В мирных целях" он как раз очень даже! Я тебе больше скажу: если б он тогда рядом с тобой жил, ничего бы с тобой не случилось. Но тогда бы я отъехал! И готовить он любит, поможет тебе. Я ж, ты знаешь...

 - Но тогда, почему ты волнуешься? Если человек хороший, так приятно познакомиться.

 - Ой, я не знаю. Он строитель.

 - Да перестань! А Глазман кто?

 - О, нет. Ольшанский не из института. Со стройплощадки. Коренник.

 - А говоришь: еврей!

 - Ну, это ничему не противоречит. В общем, через час он у меня будет. Поехали побыстрей. Но я тебя предупредил.

 Они ехали быстро, чтобы успеть. Дима жил далеко за городом.

 Ольшанский был нелепого вида человечек, похожий на сундук с неподходящими тонкими ножками. Но казалось, что его самого такая внешность совсем не огорчала. Он был действительно словоохотливый, о комплексах по поводу внешности тут и речи быть не могло. Иначе он не дожил бы благополучно до 52 лет.

 - Что, не так? Я вам не нравлюсь? Так я вам не верю! Вы просто сами ещё не знаете, как я вам нравлюсь и какой я вам родной, - говорили его карие навыкате глаза.

 Он был женат, имел детей и, как ещё добавил Дима перед его приездом, "пользовался колоссальным успехом у женщин". Именно по этой причине приехал один, так как с женой был в ссоре после очередного приключения.

 Ольшанский сразу включился в работу на кухне, которую с нескрываемой радостью оккупировала Лора. Здесь можно было поцарствовать. Настоящая кухня громадного деревенского дома. Лора была заядлой поварихой, выписывала рецепты у всех своих знакомых и особенно разграбила Ханну, чего другие невестки так никогда и не добились.

 - Откуда вы владеете еврейскими рецептами? Вы что, еврейка? Дима, ты мне не говорил, что она из хорошей семьи, - обратился Ольшанский к сидевшему возле плиты бородатому хозяину.

 Готовить тот не умел, казался неловким, что было странно для врача.

 - Ольшанский, ты хам. Она не еврейка.

 - Прекратите говорить обо мне в третьем лице. Я была замужем за евреем.

 - Это кто же еврей - Дюваль? Так я тогда Иванов.

 - Муж Лоры - Коваленко, Вадим.

 - Это ненамного мне правдоподобней звучит, - отозвался Ольшанский.

 - Это настоящий муж, - продолжил путаное объяснение Дима.

 - А кто ненастоящий? И сколько их всего? Я насчитал уже почти три: Дюваль, Коваленко и еврей. Нашего человека как зовут?

 - Какой ты балабол, Ольшанский. Что ты строишь из себя? Ты не знаешь, как мы приехали!

 - Что, и вы тоже, Лора? Христопродавцы. А ты обрезался, Дима? Говорят, что в Мюнхене хильфу не дают по еврейской части, если необрезанный. Честно, у меня даже спрашивали. Ну, мне что, я - да. Могу показать.

 - Ты был или ты обрезался перед приездом?
– с чисто медицинским интересом спросил Дима.

 - Слушайте, прекратите или я сейчас уйду, - пригрозила Лора.

 - Нет-нет. До форшмака - ни за что! Мы молчим. Дима, мы молчим. А Федька - тот обрезался перед приездом, мне Ада Моисеевна говорила. Ах! Молчу-молчу, - замахал он детскими ручками.

 Но долго молчать он не мог.

 - Так кто же наш еврей? Почему я не получил ответа на свой наивный вопрос?

 - Ольшанский, когда Вы говорите, то представляете себя, наверное, Зиновием Гердтом?

 - Умер! Умер, не дожил, - Ольшанский не уточнил до чего.
– Могучий был. Краса и гордость.

 - Да перестань ты! Нашёл над чем...

 - Хорошо, вернёмся к Лорретт. Кто, вы сказали, ваш немецкий по паспорту муж?

 - Лазаря он сын, - сказал Дима.
– Ты Лазаря Глазмана из ХИСИ помнишь? Должен знать, ты же строитель.

 - Ну как же я не знаю Лазаря Глазмана! Ну что вы, молодые люди! Я же строитель, вы что, не знаете? Понятно-понятно!
– продолжал он сыпать словами.
– И вы уже развелись? Да?

 Ага. А когда благоверный приезжает? Уже заплатили? С кем? Она еврейка? А, немка-аусзидлерша. Смотрите, может не отпустить. И почему это вы первая приехали? Это слишком трудно. Так не бывает. Еврейские мужчины так не поступают.

 - Иди ты, Ольшанский, на ...!
– неожиданно взорвался Дима.
– Так никакие нормальные мужчины не поступают.

 - Так, мальчики, я пошла. Доготавливайте сами! От Вас, Ольшанский, у меня болит голова. А ты, Дима! Это просто...
– она пошла вон из кухни, но на громкий стук остановилась.

 - Невыносимый!
– сказала Лора, глядя на Ольшанского.

 Дима смущенно смеялся в широкую бороду. И было чему: в жёлтеньком с цветочками фартуке, держа в руке большой кухонный нож, по которому с кончика на руку тёк свекольный сок, Ольшанский стоял на коленях.

 - Лора!
– торжественно сказал он и для большей выразительности шире распахнул свои карие навыкате глаза.
– Лора, вся скорбь еврейского народа стоит в моих глазах.

 - Особенно в левом, - сказал Дима, видящий его в профиль.

 - Молчи, гой! Это всё из-за тебя!
– прошипел он.
– Ругаться при такой женщине! Еврейский мужчина никогда себе такое не позволит. Лорретт, так я могу встать, я же ни при чём, вы видите? Но без форшмака я не могу. Спасибо. На чём мы остановились? На оливье? Я режу яйца. Ой, ребята, я вспомнил анекдот, умрёте! "Почему люди не лижут свои половые органы?
– Не могут."

 - Ольшанский!

 - Убирайтесь!
– в один голос закричали Дима и Лора.

 Тот пытался оправдаться, но Дима оторвал его от пола и понёс из кухни. Ольшанский не сопротивлялся, сделав лицо Пьеро.

 - Евреев очень мало на земле, но каждого еврея очень много!

 - Антисемитка, я вас презираю, - покорно повиснув у Димы на руках, сказал Ольшанский.

 - Придурок, - Дима вынес его в коридор и бережно положил на пол, - это еврей написал.

 - Хорошо, я уйду, забрав свои слова обратно, - сказал Ольшанский, проворно забегая обратно.
– Но без селёдки - нет! И ещё эту икру. Это тоже. Прелесть. С чесночком.

 Он, быстро орудуя вилкой, начал накладывать себе в тарелку из всех формочек. На Лору он не смотрел, видимо сам смущенный.