Идеалы христианской жизни
Шрифт:
Блеск южного солнца, сверкание мраморных скамей амфитеатра (цирка), где чаще всего замучивали христиан, всенародность подвига, уверенность, что твой пример зажжет чье-нибудь сердце и слух в замученном теле, в последние секунды быстро догорающей жизни, уловит еще вопль чьей-нибудь души, прозревшей и освобожденной: «Я верую, я христианин», и за твоею смертью тут же совершится мученический подвиг мгновенно обращенного тобой христианина, – как все это, особенно в молодые годы, когда по душе все яркое, заманчиво и привлекательно.
Они уходили от той жизни, тщету которой они осознали, в безграничное блаженное существование; от раздора земли, особенно им ощутительного после их обращения, уходили к бессмертному миру и покою… Они были в эти часы перед последними пытками и казнью, как путники, долго стремившиеся в волшебную страну и слышащие последние свистки увозящего их наконец в эту страну парохода.
Они чувствовали, что им открыты объятия Христа… Блаженство приоткрывалось…
С первого взгляда не понятно, как это могли происходить такие быстрые обращения. Но великое чувство имеет в себе замечательное свойство: оно подчиняет других, разом падают какие-то незримые оковы, и душа, торжествуя, входит, точно как освобожденная пленница, в свою родную стихию.
И особенно сильно и заразительно бесстрашное исповедание заветных убеждений.
Но выше этого, если можно так выразиться, праздничного исповедничества стоит исповедничество многолетнее, требовавшее постоянно напряжения воли, каково было исповедничество Афанасия Великого, боровшегося против ереси Ария, не признававшей Божественности Спасителя, исповедничество Иоанна Златоуста, обличавшего пороки высшего цареградского общества.
Афанасий Великий, архиепископ Александрийский, провел в борьбе с арианами всю свою жизнь.
Еще в сане диакона, имея от роду всего двадцать девять лет, он сопровождает своего епископа на Первый Собор в Никее и своим метким и пламенным словом поражает наголову ариан.
Тридцати лет он был уже епископом. Когда сильные при дворе ариане добились того, что православным было велено принять их в общение, Афанасий, не побоявшись гнева двора, ответил, что он не примет еретиков, «не имеющих ничего общего с Христовой Церковью». Ему грозила смерть от ариан, и, чтобы спасти его жизнь, император Константин, не замещая Александрийской кафедры, велел ему из Африки удалиться в нынешнюю Францию.
Когда при сыновьях Константина Афанасий вернулся в Александрию, на кафедру был назначен единомышленник ариан Григорий, вступивший в Александрию с отрядом войска, последовали убийства и насилия; Афанасий едва спасся от смерти и бежал в Рим.
Водворенный впоследствии снова в Александрии, Афанасий продолжал возбуждать ненависть ариан. Велено было удалить его с кафедры силой. Опять грозила ему смерть. Бог чудесно его спас, и он удалился в египетскую пустыню к жившим в ней отшельникам. За голову Афанасия была назначена высокая плата. А Афанасий из своего уединения рассылал повсюду свои писания, защищая христианскую истину.
Вернувшись при императоре Юлиане Отступнике на свою кафедру, Афанасий возбудил ярость боровшегося с христианами императора, и был издан приказ: «Гнать Афанасия везде, где только можно».
Афанасию пришлось снова уйти из Александрии, и он пророчески утешал свою паству: «Не смущайтесь, дети. Это только облачко. Оно скоро исчезнет…»
Действительно, вскоре Юлиан был убит в войне с персами. Афанасий был возвращен в Александрию, но на время снова оставил ее при покровителе ариан, императоре Валенте. Только последние несколько лет своей жизни Афанасий провел спокойно.
Как много вытерпел он в ясном исповедничестве своем: гонения, многократные свержения с кафедры, скитания… Но он не поддался и стоял непоколебимым столпом православия.
Казалось, дело истинной веры погибало. Высшее духовенство, влиятельные круги общества, монастыри, императоры – все было на стороне ариан. И гонимое православие покоилось на одном Афанасии.
Никакие натиски его не сокрушили. Он сохранил и передал грядущим векам учение веры в ненарушенной чистоте. И в соответствии с именем его («Афанасий» значит «бессмертный»), память его и слава в Церкви не погаснут, пока стоит православие…
После этого столпа истины, выступившего впервые на Первом Вселенском Соборе и утвердившего догмат о равночестности Бога Отца и Бога Сына, вспомним деятелей последнего из Соборов – Седьмого, тоже Никейского, борцов за иконопочитание.
Нельзя без волнения следить за несокрушимой твердостью той немногочисленной горстки людей, которые – как некогда Афанасий сильным своими связями арианам – теперь противостали официальной и могущественной ереси иконоборцев, считавших в числе фанатических приверженцев своих греческих императоров. Не изменив чистоте веры среди самых беспощадных гонений и самых отчаянных обстоятельств, она бодро стояла, в надежде на лучшие времена, бесстрашно умирала за свое правое дело, наконец добилась своего и восстановила иконопочитание.
Не против икон и мощей только, но и против иночества, против церковных установлений и всего, что налагает узду на страсти, против всей строгой церковности были направлены громы иконоборчества. Сама Церковь с ее вечными истинами, с неизменяемым сокровищем ее учения – вот что ненавистно было иконоборцам.
Но мощно выступили на защиту православия святой Феодор Студит и другие. Напрасны были гонения и мучения.
Когда церковная смута достигла своего апогея, на защиту правой веры поднялся человек великих дарований и великого вдохновения, Иоанн Дамаскин, первый министр калифа дамасского. Личность эта, воспетая нашим поэтом графом А. К. Толстым, достаточно известна. В Константинополе между верными ходили по рукам и жадно читались послания Дамаскина, в которых он проникновенно, художественно излагал взгляд Церкви на иконопочитание и выяснял ложь иконоборчества. Император Лев III не мог достать и мучить его, как другие императоры мучили единомышленников Иоанна. Иоанн не был греческим подданным. Оставалось прибегнуть к испытанному средству – клевете. Лев III велел изучить почерк Иоанна Дамаскина, было подделано письмо, как будто писанное первым дамасским министром императору, с предложением изменнически сдать ему Дамаск, и это письмо отправлено калифу. Возмущенный калиф отсек Иоанну руку. Церковное предание говорит, что, по молитве Иоанна перед иконой Богоматери, отрубленная часть руки чудесно приросла к своему месту.
Каким мощным духом, какой драгоценной силой убеждения проникнуты эти святые жизни «огненоносных столпов православия»!
Да, это были люди! И каким укором веет от этих цельных, светлых образов в наше время, на нас, в нынешней великой смуте, также восстающей на Церковь, на церковные установления, на Самого Христа.
Таким же непоколебимым столпом православия явился и блаженный Марко Ефесский. Он был представителем Антиохийского патриарха на Флорентийском Соборе 1439 года, где изменник православию, Московский митрополит Исидор, признал главенство над Русской Церковью Римского папы.
Марко, епископ Ефесский, не подписал акта соединения Церквей, который подписали другие, увлекаемые подкупом или боязнью… От Марко же подписи и не ждали: так были уверены в непоколебимой крепости его и приверженности к православной вере. Когда соборное определение было поднесено для подписания папе и на вопрос папы, подписался ли Ефесский, отвечали, что нет, папа воскликнул: «Так мы ничего не сделали!»
Вот что значит стойкость одного твердого человека, которого уважают и враги его…