Идеалы христианской жизни
Шрифт:
Тут, в церкви, где происходят все важнейшие события жизни человеческой, где витают души в этом храме молившихся и здесь отпетых крестьянских предков, перед знаменем животворящего Креста – этим символом Бога, понесшего на земле всевозможные ограничения и муки, где лампады озаряют тихим светом лики святых, проведших всю жизнь в тяжелой борьбе за правду и за светлую жизнь, тут, в этой родной, святой и возвышающей обстановке произносится перед многочисленными свидетелями торжественный обет не предаваться зелью.
И эта трезвость миром, эта борьба наряду с другими, среди людей, идущих к той светлой цели отрезвления, много легче борьбы одинокой, имеет много утешений.
Сергей Александрович написал письма к студентам Казанской Духовной академии, призывая их накануне вступления в ряды воинствующей Церкви, как будущих воспитателей духовных, раньше сделаться убежденными борцами с пьянством, чтобы искоренить его все в самом духовенстве. Эти его письма, дышащие убеждением, настолько драгоценны, что должны быть известны всякому приходскому пастырю.
«Умоляю вас, – взывает Сергей Александрович к студентам академии, – вас, еще не связанных долголетней привычкой, еще свободных, умоляю продлить, закрепить свою свободу обетом абсолютного воздержания от спиртных напитков…» «Пожалейте себя, пожалейте свою будущую паству. Историческая минута, переживаемая нами, – минута великая и страшная. При вашей жизни, на ваших глазах завершится приобщение, путем быстро распространяющейся грамотности, многочисленнейшего из христианских народов мира к первым ступеням жизни сознательной. И этот народ – вам не чужой, вы плоть от плоти, вы кость от кости его, вы призваны быть солью безмерной земли, им постоянно расширяемой. Чтобы стать этой солью, не откладывайте созидания в себе внутреннего человека. В числе добродетелей, требуемых от пастыря, трезвость занимает скромное, второстепенное место. Это даже не добродетель, но лишь отсутствие порока. Но ведь без нее все прочие добродетели ни зародиться, ни развиться, ни укрепиться не могут. Начнем же в глубоком смирении с легкого, с близкого, с малого, – и Бог даст нам силы на большее, на лучшее…»
«Стоит оглянуться вокруг себя, чтобы содрогнуться от жалости и стыда, чтобы понять, какой неоплатный долг лежит на каждом из нас, как необходимо нам соединить наши силы, чтобы сбросить его с наших душ. Настает одиннадцатый час… Церкви пустеют… Наглые сектанты громко отождествляют православие с пьянством. Несчастные женщины толкают своих мужей, своих сыновей – в штунду, чтобы только избавиться от ада пьяной домашней жизни. В наших селах размножаются дети, зачатые в пьянстве, худосочные, нервные, без сил, без воли – кандидаты в острог и в сумасшедший дом…»
«Нужна деятельность энергическая и непрерывная, направленная на укрепление единственной твердыни, которая может постоять против зла, на укрепление воли одержимых пьянством и подверженных искушению предаться ему, – деятельность по существу своему пастырская, коей, конечно, могут и должны содействовать также миряне, и прежде всего врачи, практикующие и пишущие и учащие в учебных заведениях всех степеней светских и духовных…» «Но я имею твердую надежду, что скоро раздадутся голоса, более моего авторитетные и сильные, более властные над сердцами, – голоса, обязывающие ко вниманию, мощные потрясти и воздвигнуть нашу дремлющую волю!»
К концу девяностых годов Рачинский стал чувствовать сильное изнеможение. По смерти матери он из школьного дома переселился в свой помещичий дом и передал часть своих занятий своим выученикам-учителям. Но сам он все же продолжал работать до полного изнеможения. Один из его сотрудников вспоминал потом: «Сколько раз приходилось видеть, как через силу он занимался в классе. Вдруг замолкнет. Посмотришь, а он стоит, опершись одной рукой на стол, а другой взявшись за голову, и шатается.
– Да вы оставили бы, Сергей Александрович, – бывало, скажешь ему, – мы и без вас как-нибудь справимся.
– Нет, друзья мои, дайте мне воды, я немного отдохну, и все пройдет.
И так занимался он опять до нового головокружения, а иногда и обморока, пока не падал. Только опомнившись, бывало, пробормочет:
– Да, видно, я уже больше не гожусь быть учителем».
В этом постепенном изнеможении старого труженика и подвигоположника русской школы самым светлым лучом был праздник – день его именин. Несмотря на страдную пору сельских работ, все бывшие ученики Сергея Александровича бросали свои полевые работы и собирались в полном составе на праздник в Татево, приходя иногда за десятки верст.
Бывшие татевские школьники, священники и диаконы переполняли алтарь скромной деревенской церкви, а певцы, учителя и ученики составляли громадный хор и исполняли особенно торжественно все любимые песнопения Сергея Александровича. Оживление в его последние годы внесли его поездки в Петербург, где он гостил у друга и товарища своего по Московскому университету, бывшего раньше, как и он, московским профессором, – Константина Петровича Победоносцева, обер-прокурора Святого Синода. В Петербурге он участвовал в работах по выработке положения о церковно-приходских школах.
Замечательно признание, высказанное о работе Сергея Александровича Рачинского другим человеком, тоже задумывавшимся над народным образованием, графом Львом Николаевичем Толстым, который сам признавал свои опыты над сельской школой мало удачными. Он завидовал успехам Сергея Александровича, как сам говорил, и не раз собирался приехать в Татево. В одном из своих писем он писал: «Мне дорого будет видеть, как много серьезнее, глубже вы во всей силе душевной отнеслись к тому самому предмету, к которому я отнесся так первобытно».
В Татево съезжалось много народу со всей России. Одни за тем, чтобы поглядеть на Сергея Александровича и на его школу, другие – чтобы поучиться у него школьному делу, и в особенности борьбе с пьянством.
Но особенно обширна была его переписка, которую он вел до самой смерти со множеством лиц, аккуратно отвечая на все получаемые письма, нравственно поддерживая и ободряя всех тружеников на нивах народной церковной школы. Все получаемые им письма он собирал, переплетал их по годам и завещал в Императорскую публичную библиотеку, указав срок, когда они могут быть напечатаны. Эти письма составили сто томов.
Он дорожил этой перепиской, во-первых, потому, что видел в ней общее признание торжества тех идей, которым он служил, которым отдал всю свою жизнь, вообще потому, что видел в ней лучший способ широкого распространения его мыслей о народном образовании и трезвой России.
В 1899 году он был утешен высочайшим рескриптом государя императора, озаглавленным на имя «Почетного попечителя церковно-приходских школ четвертого благочинского округа Бельского уезда Смоленской епархии Сергея Рачинского». Ему была пожалована пожизненная пенсия в три тысячи рублей, которой он пользовался только три года, отдавая ее на содержание своих любимых школ. В рескрипте говорилось: