Чтение онлайн

Речью о Шлагетере была даже тронута старейшая немецкая коммунистка Клара Цеткин. 13 июля Радек был вынужден дать пояснения, сказав, что в вопросе о сотрудничестве с нацистами не может быть и речи о сантиментах, что это вопрос трезвого политического расчета. Вместе с тем он заявил, что «люди, которые могут погибнуть за фашизм», ему «гораздо симпатичнее людей, которые лишь борются за свои кресла».

Естественно, что раз речь Радека произносилась в рамках исполкома Коминтерна, она необходимо должна была в первую очередь получить одобрение Зиновьева. Зиновьев, столь яростно боровшийся против русского национал-большевизма, не моргнув глазом одобрил заигрывание с немецким нацизмом, не задумываясь над тем, что этим он подрывает основы своей собственной позиции в СССР, ибо и здесь может появиться соблазн политической ставки на национализм.

Уже говорилось, что Радек был одним из тех большевистских лидеров, кто более чем снисходительно относился к русскому национал-большевизму, хотя и не играл в его поощрении ведущей роли. В то же время Радек оказывает на него глубочайшее влияние своей позицией по отношению к нацизму.

В случае Радека мы лишний раз убеждаемся, какую выдающуюся роль в развитии национал-большевизма сыграли партийные лидеры — аутсайдеры, не имевшие корней в партии и искавшие опоры на различные общественные течения, чтобы повысить таким образом свой статус.

Первая попытка сотрудничества с нацистами, предпринятая по инициативе Радека, полностью провалилась в ноябре того же года после неудачной попытки большевистской революции в Германии и неудавшегося фашистского путча в Мюнхене, но она оставила глубокий след. Она оказалась базой, на которой с помощью того же Радека Сталин стал строить свой мост к Гитлеру после 1933 г. Сам Радек после 1923 г. превращается в радикального сторонника сотрудничества с нацистами и правыми националистами. Вальтер Кривицкий утверждает, что именно Радек открыл дорогу будущему сотрудничеству Сталина и Гитлера, впервые показав позволительность такого сотрудничества, его оправданность. Оно усиливалось сознанием единства политических методов большевизма с национал-социализмом и фашизмом, на которые указывал Бухарин в своем докладе на XII съезде партии. Но, если можно и допустимо было сотрудничать с итальянским и немецким национализмом, причем крайне правым и резко антисемитским, почему нельзя было апеллировать к национализму и в советских условиях, почему нельзя было апеллировать к русскому национализму, причем гораздо шире, чем это делалось раньше? Такие вопросы могли прийти в голову всякому, но вряд ли кто был лучше подготовлен для того, чтобы задуматься над ними, чем Сталин. Задача была лишь в том, как найти такую форму интеграции национализма, которая не только не нарушила бы стабильность существующей политической системы, но напротив — усилила бы ее и не поставила бы под вопрос законность существующей власти.

Заметим при этом, что СССР сотрудничал с кемалистской Турцией, и это сотрудничество было крайне успешным, а также давало определенную законность сотрудничества с национализмом.

Другим важным фактором международной обстановки был растущий международный антисемитизм. Он далеко не ограничивался крайне правыми течениями. Поддержка подлинности «Протоколов сионских мудрецов» такими людьми, как Генри Форд, и одно время даже такими либеральными органами печати, как лондонские «Тайме» и «Морнинг пост», показывали это. Многие буржуазные и либеральные круги продолжали смотреть на советскую власть как на власть с еврейским доминированием. Неслыханный успех «Протоколов», переведенных на многие языки, показывал, насколько была широка вера в большевистскую революцию как еврейскую. Это оказывало сильное влияние на советское руководство, которое должно было постоянно изыскивать средства, дабы противостоять ему и убеждать внешний мир, что дело обстоит как раз наоборот. Это было нелегко особенно в 1923 г., когда в первой четверке советского руководства не оказалось ни одного русского. Оно состояло из трех евреев и одного грузина. Устранение евреев с высших партийных должностей почти наверняка приветствовалось бы за рубежом.

Наконец, глубокое воздействие на внутреннюю жизнь СССР оказал окончательный провал иллюзий, связанных с ожиданием если и не мировой революции, то, во всяком случае, революции в какой-либо крупной стране.

Решающим событием оказалась полная неудача Германской революции в ноябре 1923 г. Эта неудача вызвала глубокое разочарование в международном коммунистическом движении. Поражение этой единственно, казалось бы, реально возможной крупной революции не могло пройти безрезультатно для советского руководства. В любой момент можно было ожидать такого голоса, который призвал бы сосредоточиться на внутренних проблемах, а не на международных. Было бы странно ожидать, чтобы такая большая страна длительное время жила мессианским ожиданием событий за границей. Итак, и учет международной обстановки показывал, что наибольший успех в СССР будет иметь тот лидер, который каким-то образом примет на вооружение национализм (в частности, направленный против евреев), не отбрасывая прежнюю общественную систему.

Итак, на большевистскую партию оказывалось массивное давление господствующей национальной среды. Оно чувствовалось внутри партии и вне ее, внутри страны и за ее пределами, в разных слоях общества, в разных его классах. Оно ощущалось во всех областях жизни: политической, экономической, культурной. Оно требовало дальнейшей централизации страны, оно подчиняло себе международные отношения, оно проникало в литературу и искусство. Оно принимало разные формы: народничества, скифства, красного патриотизма, сменовеховства, враждебности к нерусским, оказавшимся у кормила власти. Ко всему этому добавлялась необходимость государственных отношений с консервативными и правыми режимами.

Сопротивление этому всеохватывающему давлению грозило потерей власти, несмотря на встречное давление со стороны других национальностей, ибо для выживания страны они имели меньшее значение. В интересах сохранения власти, в интересах сохранения господствующего положения правящего класса нужно было в первую очередь найти компромисс с русской национальной средой, но такой, который не привел бы к утрате власти. Надо было, не идя на существенные уступки, создать видимость того, что режим удовлетворяет исконным национальным интересам русских. Решить эту проблему означало решить уравнение со многими неизвестными.

Этот компромисс был найден при встрече двух потоков: одного, стремившегося в сторону большевизма, другого — встречного, несущего свои воды в направлении национализма, готового признать большевизм как русскую национальную силу.

Встреча этих потоков произошла в 1924 году, и ее результатом был лозунг «социализм в одной стране», выдвинутый Сталиным.

Первыми пошли по пути компромисса те большевистские лидеры, которые пришли в партию лишь накануне революции и, не будучи укоренены в партии, вынуждены были искать опоры вне ее. Это заставило их поглядывать и на русский национализм. Ими были Троцкий, Луначарский, Радек, Стеклов. Но, не имея достаточных позиций внутри партии, они не могли навязать свою политику как государственную. Рано или поздно должен был найтись такой партийный лидер, который окажется в состоянии сделать это. Им и явился Сталин, в декабре 1924 г. выдвинувший свой лозунг «Социализм в одной стране». Непосредственный повод для его выдвижения Сталину дал человек, менее всего думавший о том, чтобы идти на компромисс с национализмом. Это был Бухарин, в феврале 1924 г. выдвинувший тезис об одной стране в изоляции. Но Бухарин лишь отделил программу социалистического строительства от перспективы дальнейшего революционного развития во всем мире, придя к выводу, что СССР пошел по медленному пути аграрно-кооперативного социализма. Бухарин вряд ли подозревал, что его тезис может быть развит до имеющего национальный контекст. Но именно таков был сталинский лозунг, в котором идея «одной страны» заняла центральное место.

Сталин ясно понимал, что программа, с помощью которой можно добиться решающего перевеса, должна быть национальной, но хорошо замаскированной. Никакой лозунг не мог брать под сомнение официальную идеологию в явном виде и не мог защищаться ссылками на Леонтьева — Данилевского — Достоевского — Блока. Уверенность в том, что режим отходит от интернационализма, вызвала бы серьезный кризис в еще не окрепшей системе, а также резко ослабила бы мировую поддержку СССР. Подобная программа была бы еще более успешной, если бы уменьшала опасность новой войны из-за мировой революции. Успешный лозунг вместе с тем должен был опираться на чувство превосходства перед Западом и уверенности в том, что Россия сама, без чужой помощи сможет построить самую передовую систему в мире.

Сознательное выдвижение такого двойственного лозунга было беспрецедентным политическим опытом, ибо обычная двойственность политических лозунгов складывалась стихийно.

Перехватив инициативу у Троцкого, который был истинным предтечей национал-большевизма внутри партии, Сталин смог пойти гораздо дальше. Тактический маневр он обратил в стратегию, к чему Троцкий совершенно не был готов. Он не предполагал, что его детище уничтожит его самого.

Троцкий, Луначарский или Радек могли защищать использование национализма лишь потому, что политическая культура большевизма допускала широкий политический прагматизм. В свое время Лежнев, защищаясь, утверждал, что большевистские лидеры в завуалированном виде соглашались из тактических соображений на существенную национализацию революции. Он приводит высказывания Бухарина и даже Зиновьева, показывающие, что, несмотря на их сопротивление национал-большевизму, их можно было убедить в том, что он принципиально допустим, как тактический маневр. Действительно, Бухарин в самом общем виде говорит, что реальная политика — это «понимание конкретности обстановки и, следовательно, необходимости величайшей конкретности в тактике». Покровительственное отношение к национал-большевизму и могло быть представлено ему как такая «конкретность». Даже Зиновьев, безуспешно пытавшийся бороться с национал-большевизмом, целиком находился в рамках той же культуры, раз он сам говорил, что политика партии — это «тактическая мудрость, выстраданная первой большой пролетарской революцией в крестьянской стране».